Роза Сарона задрожала всем телом.
– Ма, закрой меня, мне холодно. – Мать собрала все одеяла и навалила их на нее.
Дождь громко барабанил по крыше.
Мужчины вернулись нагруженные хворостом. С полей шляп и пиджаков у них струилась вода.
– Ну и льет! – сказал отец. – Вмиг промочило.
Мать сказала:
– Вы бы сходили еще разок.
Хворост быстро прогорает.
Скоро будет совсем темно. – Руфь и Уинфилд вошли мокрые с головы до ног, сложили свои ветки на кучу хвороста и повернулись к выходу. – Не ходите, – остановила их мать. – Станьте у печки, посушитесь.
За дверями вагона все было серебряное от дождя, мокрые тропинки блестели.
Кусты хлопчатника с каждым часом становились все чернее и словно съеживались.
Отец, Эл и дядя Джон уже который раз уходили в ивняк и возвращались оттуда с охапками хвороста.
Хворост сваливали у двери, и только когда куча поднялась под самый потолок, они решили, что этого хватит, и подошли к печке.
Вода с полей шляп струйками сбегала им на плечи.
Полы пиджаков были мокрые, хоть выжми, в башмаках чавкало.
– Ну ладно. Снимайте с себя все, – сказала мать. – Я вам кофе вскипятила.
Сейчас дам сухие комбинезоны.
Ну, переодевайтесь, не стойте так.
Вечер наступил рано.
Люди забились в вагоны и сидели там, прислушиваясь к ливню, хлеставшему по крышам.
Глава двадцать девятая
На горную линию побережья и на долины двинулись с океана серые тучи.
Высоко над землей ветер дул яростно и бесшумно, в кустарниках он свистел, в лесах поднимал рев.
Тучи тянулись обрывками, слоями, вставали на небе, как серые скалы, а потом слились в сплошную пелену и низко повисли над землей.
Тогда ветер стих и уже больше не тревожил тяжелую, непроницаемую массу.
Сначала дождь налетал порывами, проходил, снова хлестал землю; а потом мало-помалу темп его выровнялся – мелкие капли, упорный стук их по земле, дождь, как серая пелена, сквозь которую ничего не было видно, – пелена, которая превращала день в вечер.
Сухая земля пропиталась влагой и почернела.
Земля пила дождь два дня, пока не утолила жажду.
Тогда повсюду образовались лужи, а в низинах на полях – целые озера.
Мутная вода в озерах поднималась все выше и выше, а упорный дождь хлестал их поблескивающую гладь.
Наконец горы отказались принимать влагу, и ручейки, побежавшие по ущельям, слились в потоки и с ревом обрушились вниз, в долины.
Дождь упорно хлестал землю.
Ручьи и небольшие речки размывали корни ив и других деревьев, заставляли ивы сгибаться до самой воды, вырывали с корнем и валили их.
Мутная вода крутилась воронками, подступала к самому берегу и наконец хлынула в поля, в сады, на участки, где чернели кусты хлопчатника.
Ровные поля превратились в озера – широкие, серые, и дождь не переставая хлестал их.
Потом залило дороги; машины медленно двигались по ним, разбрызгивая впереди себя воду, оставляя мутный, пенящийся след позади.
Дождь шуршал по земле, и ручьи вскипали пеной, принимая в себя все новые и новые потоки с гор.
Когда дождь только начался, кочевники попрятались по своим палаткам и, сидя там, говорили: это ненадолго. И спрашивали: сколько же это будет длиться?
А когда вода разлилась повсюду, мужчины вышли под дождь с лопатами и возвели небольшие плотины вокруг палаток.
Дождь хлестал по брезенту и наконец пропитал его насквозь, и дождевые струйки побежали внутрь.
Потом плотины смыло, и вода прорвалась в палатки и намочила матрацы и одеяла.
Люди сидели в мокрой одежде.
Они ставили ящики один на другой и клали между ними доски.
И сидели на этих досках день и ночь.
Возле палаток стояли дряхлые машины, и вода привела в негодность их магнето, привела в негодность карбюраторы.
Маленькие серые палатки были окружены озерами.
И наконец люди решили, что надо уезжать отсюда.
Но моторы не заводились, потому что провода отсырели; а те, у которых двигатели еще работали, увязали по ступицы в глубокой грязи.
И люди уходили по воде, забрав в охапку одеяла.
Они шли, разбрызгивая воду, и несли на руках детей, несли стариков.