И сараи, стоявшие на пригорках, были набиты людьми, дрожащими, отчаявшимися.
Некоторые уходили в города, в комиссии по выдаче пособий, и, грустные, возвращались назад, к своим.
Чтобы стать на пособие, надо прожить здесь не меньше года… Такое правило.
Говорят, правительство окажет помощь.
А когда, неизвестно.
И мало-помалу на них надвигался ужас, равного которому они еще не знали.
В ближайшие три месяца работы не будет никакой.
Люди в сараях сидели, сбившись в кучу; на них надвигался ужас, и лица у них были серые от ужаса.
Голодные дети плакали, а кормить их было нечем.
Потом пришли болезни – воспаление легких и корь с осложнениями на глаза и на уши.
А дождь упорно хлестал землю, и вода заливала дороги, потому что дренажные трубы уже не могли отводить ее.
И тогда из палаток, из переполненных сараев стали выходить промокшие до костей люди в рваной одежде, в бесформенных от налипшей грязи башмаках.
Они шли, разбрызгивая воду, в города, в сельские лавочки, в комиссии, где распределяют пособия, – шли вымаливать кусок хлеба, вымаливать пособие, красть, если удастся, лгать.
А эти мольбы и унижения раздували в них огонь бесплодной злобы.
И в маленьких городках жалость к промокшим до костей людям сменялась злобой, а злоба, которую вызывали голодные, сменялась страхом.
Шерифы приводили понятых к присяге, спешно рассылали требования на оружие, на бомбы со слезоточивым газом, на патроны.
А голодные люди толпились на задворках у бакалейных лавочек и вымаливали хлеб, вымаливали гнилые овощи, крали, если удавалось.
Люди исступленно стучались к врачам; но врачи всегда заняты, у них нет времени.
Подавленные горем, люди заходили в сельские лавочки с просьбой передать следователю, чтобы выслал машину.
У следователей время было.
И машины подъезжали по грязи к палаткам, к сараям и увозили мертвые тела.
А дождь безжалостно сек землю, и речки выходили из берегов и разливались по полям.
В переполненных лачугах, в сараях с отсыревшим сеном голод и страх рождали злобу.
Подростки разбредались кто куда, – но не вымаливать хлеб, а красть его; и мужчины несмело разбредались кто куда – попробовать – может, удастся украсть.
Шерифы приводили к присяге новых понятых и рассылали новые требования на оружие; а обеспеченные люди, те кто жил в домах, не боявшихся дождя, проникались сначала жалостью к этим кочевникам, потом отвращением и под конец ненавистью.
В сараях с дырявыми крышами, на мокром сене, женщины, задыхавшиеся от воспаления легких, рожали детей.
А старики забивались в углы и умирали там, скорчившись так, что следователи не могли потом расправить их окоченевшие тела.
По ночам отчаявшиеся люди смело шли в курятники и уносили с собой кудахтающих кур.
Если в них стреляли, они не пускались наутек, а все так же хмуро шагали по воде, а если пуля попадала в цель, устало валились в грязь.
Дождь стих.
Поля были залиты водой, отражавшей серое небо, и тихий плеск ее слышался повсюду.
Мужчины вышли из сараев, из лачуг.
Они присели на корточки, глядя на затопленные поля.
Они молчали.
И лишь изредка переговаривались между собой.
Работы не будет до весны.
До самой весны.
А не будет работы – не будет ни денег, ни хлеба.
Есть у человека лошади – он на них и пашет, и боронят, и сено косит, а когда они стоят без дела, ведь ему и в голову не придет выгнать их из стойла на голодную смерть.
То лошади, – а мы люди.
Женщины следили за мужьями, следили, выдержат ли они на этот раз.
Женщины стояли молча и следили за мужьями.
А когда мужчины собирались кучками по нескольку человек, страх покидал их лица, уступая место злобе.
И женщины облегченно вздыхали, зная, что теперь не страшно – мужчины выдержат; и так будет всегда – до тех пор, пока на смену страху приходит гнев.
Крохотные былинки травы пробивались сквозь землю, и через несколько дней склоны холмов бледной зеленью встретили новую весну.
Глава тридцатая
Лагерь тонул в лужах, а дождь все хлестал и хлестал жидкую грязь.
Взбухшая речка мало-помалу подбиралась к поляне, на которой стояли товарные вагоны.
На второй день Эл снял брезент, разделявший вагон на две половины.
Он вышел наружу и прикрыл брезентом капот грузовика, потом вернулся в вагон и сел на матрац.