Теперь мы не сможем уехать.
Стоявший рядом с ним высокий мужчина сказал:
– Не у нас рожают.
Нам ехать можно.
– Конечно, – сказал отец. – Вам можно.
Поезжайте.
Вас никто не держит.
Лопат всего восемь штук.
Он подбежал к самой низкой части берега и копнул лопатой землю.
Намокшая земля громко чавкнула.
Он копнул еще раз и бросил лопату земли в то место, где линия берега шла совсем близко от воды.
А рядом с отцом выстроились и другие.
Они наваливали длинную насыпь, а те, кому лопат не хватило, резали ивовые прутья, сплетали их и втаптывали в жидкую грязь.
Ярость труда, ярость битвы обуяла всех.
Брошенную лопату подхватывали другие.
Работали, сняв пиджаки и шляпы.
Намокшие рубашки и брюки липли к телу, башмаки превратились в бесформенные комья грязи.
В вагоне Джоудов раздался пронзительный крик.
Мужчины остановились, хмуро прислушиваясь, и снова взялись за лопаты.
Невысокий вал рос в обе стороны и наконец примкнул к насыпи шоссе.
Все устали, лопаты двигались медленно.
И так же медленно поднималась вода в речке.
Она уже покрыла то место, куда были брошены первые лопаты земли.
Отец торжествующе засмеялся.
– Не подоспей мы вовремя, давно бы вышла из берегов, – крикнул он.
Вода медленно поднималась к свежей насыпи, вымывая из нее ивовые прутья.
– Выше! – крикнул отец. – Надо еще выше!
Наступил вечер, а работа не прекращалась.
Люди уже перешли ту грань, где ощущается усталость.
Лица у них были застывшие, мертвые.
Движения судорожные, как у автоматов.
Когда стемнело, женщины поставили в дверях фонари и кружки с горячим кофе, а сами то и дело бегали к вагону Джоудов и протискивались в узкую щель задвинутой двери.
Теперь схватки следовали одна за другой с промежутками в двадцать минут.
Роза Сарона уже потеряла над собой власть.
Она пронзительно вскрикивала от нестерпимой боли.
А соседки приходили взглянуть на нее, поглаживали ее по волосам и возвращались к себе.
Мать жарко растопила печку и грела воду, налив ею все свои кастрюли и котелки.
Время от времени в дверь заглядывал отец.
– Ну как, ничего? – спрашивал он.
– Ничего, ничего, – успокаивала его мать.
Когда совсем стемнело, кто-то принес к речке электрический фонарь.
Дядя Джон работал исступленно, бросая землю на растущую насыпь.
– Ты полегче, – сказал отец. – Надорвешься.
– Не могу я… не могу слышать, как она кричит!
Это… это как тогда…
– Знаю, – сказал отец. – А ты все-таки полегче.
Дядя Джон всхлипнул:
– Я сбегу отсюда, если не работать; честное слово, сбегу.
Отец отошел от него.
– Ну, как там моя отметина?