Мне в другой штат нельзя.
– Подписку? – спросил Мьюли. – Да, я про них слыхал.
А как с ними выпускают?
– Я вышел раньше срока. На три года раньше.
Ставят кое-какие условия, которые нужно выполнять, а не выполнишь, опять засадят.
Являться надо время от времени.
– Как там с вами обращались?
У моей жены двоюродный брат побывал в Мак-Алестере, так ему там спуску не давали.
– Обращаются неплохо, – сказал Джоуд. – Не хуже, чем в других тюрьмах.
Но будешь буянить, тогда спуску не дадут, это верно.
Нет, в тюрьме жить можно, если только надзиратель не придирается.
А тогда дело дрянь.
Я ничего жил.
Держался смирно.
Писать выучился, да еще как красиво.
И птичек умею рисовать.
Мой старик увидит, как я птичку с одного росчерка рисую, пожалуй, разозлится, а то и вовсе взбесится.
Не любит он таких фокусов.
Когда обыкновенно пишут, и то ему не по душе.
Боится, что ли?
Наверно, привык: раз перо и чернила – значит, что-нибудь взыскивают.
– И не били тебя? – Нет, я смирный был.
Конечно, когда тянешь такую лямку изо дня в день все четыре года, это кого хочешь до одури доведет.
Если натворил такого, что вспоминать стыдно, – ну, сиди и кайся.
А я – вот честное слово! – если бы Херб Тернбулл полез на меня с ножом, я бы опять пристукнул его лопатой.
– На твоем месте каждый бы так сделал, – сказал Мьюли.
Проповедник не отводил глаз от костра, и в сгущавшейся темноте его высокий лоб казался совсем белым.
Огненные блики играли на его жилистой шее.
Он сидел, обняв колени, и похрустывал костяшками пальцев.
Джоуд бросил в огонь объедки, облизал пальцы и вытер их о брюки.
Он поднялся, взял с крыльца бутылку с водой, сделал маленький глоток и, прежде чем сесть, передал бутылку проповеднику.
Потом снова заговорил:
– Что меня больше всего мучило? То, что во всем этом нет никакого смысла.
Когда корову убьет молнией или поля зальет разливом – тут особого смысла искать не станешь.
Случилась беда, ну и случилась.
Но когда тебя сажают под замок на четыре года, в этом должен быть какой-то резон.
Человеку положено до всего добираться своим умом.
Так вот, посадили меня в тюрьму, держали там четыре года, кормили.
Как будто это должно или исправить меня, чтобы я не пошел во второй раз на преступление, или припугнуть так, чтобы впредь неповадно было… – Он помолчал. – Но если Херб или кто другой опять на меня полезет, я то же самое сделаю.
Особенно если в пьяном виде.
Вот над этой бессмыслицей и ломаешь себе голову.
Мьюли заметил:
– Судья говорил, ты потому так легко отделался, что Херб тоже был виноват.
Джоуд продолжал:
– В Мак-Алестере сидел один – бессрочник.
Учился все время.
Работал секретарем у надзирателя, переписку вел и все такое прочее.
Умница, в законах смыслил.
Я с ним однажды разговорился обо всем этом, – человек он был образованный, много книг прочел.
Так он мне сказал: книги тут не помогут.