Норовистей деда.
– Смотри, уже светает, – сказал проповедник. – Будто серебро льется.
Разве у Джона никогда не было семьи?
– В том-то и дело, что была; и вот посмотри, до чего упрямство его довело.
Нам отец про это рассказывал.
Взял он себе молодую жену.
Пожил с ней четыре месяца.
Она забеременела. Как-то ночью заболело у нее что-то внутри. Она просит Джона:
«Приведи доктора».
А он и в ус не дует.
«У тебя, говорит, живот болит.
Объелась, наверно.
Прими пилюлю.
Съела лишнее, а теперь жалуешься».
Наутро она уж заговариваться стала, а часам к четырем дня умерла.
– Что же с ней было? – спросил Кэйси. – Отравилась?
– Нет, у нее что-то лопнуло внутри.
Какой-то… аппендик, что ли.
Дядя Джон, в общем-то, человек добрый и никак не мог простить себе такой грех.
Долго ни с кем слова не хотел сказать.
Мыкается с места на место, никого вокруг не видит и молитвы про себя бормочет.
Года два сам не свой был. С тех пор стал совсем другим человеком.
Сумасбродный.
Покоя от него не было.
Стоит только кому-нибудь из нас, ребят, заболеть – ну там глисты заведутся или резь в животе, – сейчас тащит доктора.
Наконец отцу надоело. Говорит дяде Джону:
«Чтобы этого больше не было, ведь ребята постоянно животом маются».
Дядя Джон считал, что жена по его вине умерла.
Чудной старик.
Искупал свой грех – то несет подарки ребятишкам, то кому-нибудь мешок муки на крыльцо подкинет.
Почти все свое добро роздал, а не успокоился.
Бывало, по ночам ходит и ходит один-одинешенек.
А хозяин он неплохой.
За землей хорошо ухаживает.
– Бедняга, – сказал Кэйси. – Один как перст.
А в церкви он часто бывал после смерти жены?
– Нет.
Он сторонился людей.
Хотел один быть.
А ребятишки в нем просто души не чаяли.
Бывало, придет к нам ночью, и мы утром сразу догадываемся: дядя Джон был, – потому что он каждому сунет в кровать пакетик жевательной резинки.
Мы его как господа бога почитали.
Проповедник шагал по дороге молча, опустив голову.
В первых лучах наступающего дня его лоб словно сиял, а руки, помахивающие в такт шагам, то попадали на свет, то уходили в темноту.
Том Джоуд тоже замолчал, будто устыдившись своей откровенности.
Он пошел быстрее, и проповедник тоже прибавил шагу.
Теперь они уже видели перед собой дорогу в серых сумерках.
Из рядов хлопчатника, медленно извиваясь, выползла змея.
Том остановился, приглядываясь к ней.
– Такие на сусликов охотятся, – сказал он. – Пусть себе ползет.