Потом Джоуд медленно двинулся вперед и со смущенным видом свернул к машине.
Это был шестицилиндровый легковой «гудзон», верх у него, по-видимому, розняли на две части вручную, стамеской.
Старый Том Джоуд стоял в кузове и приколачивал верхние планки бортов.
Он работал, низко опустив свое бородатое лицо, а изо рта у него торчали гвозди.
Он наставил гвоздь, и молоток с грохотом вогнал его в доску.
В доме звякнули конфоркой на плите, послышался детский плач.
Джоуд подошел к машине и прислонился к борту.
Отец посмотрел на него невидящими глазами.
Потом наставил еще один гвоздь и вбил его в доску.
Голуби стайкой вспорхнули с цистерны, облетели ее по кругу, вернулись на прежнее место, важно ступая, подошли к самому выступу и заглянули вниз; голуби были сизые, белые и серые с радужными разводами на крыльях.
Джоуд взялся за нижнюю планку борта.
Он смотрел на постаревшего, седеющего человека, который стоял на грузовике.
Он лизнул губы и тихо проговорил:
– Па…
– Ну что там? – буркнул старый Том, не вынимая гвоздей изо рта.
На нем была грязная черная шляпа и синяя рубаха, поверх нее жилет без пуговиц; брюки были стянуты широким ремнем с большой медной пряжкой, – и кожа и металл блестящие от бесконечной носки; башмаки были потрескавшиеся, бесформенные, подошвы у них расшлепались от бесконечного хождения по слякоти и пыли.
Рукава рубахи туго обтягивали руки, обрисовывая могучие мускулы.
Живот у него был подтянутый, бедра худые, а ноги короткие, плотные и сильные.
Лицо, обросшее седеющей щетиной, сжалось к упрямому, выступающему вперед подбородку, колючая поросль на котором еще не успела поседеть, что придавало ему еще большую внушительность.
Скулы у старого Тома были темные, как пенковая трубка, кожа вокруг прищуренных глаз стягивалась лучистыми морщинками, глаза карие, как кофейная гуща.
Приглядываясь к чему-нибудь, старый Том вытягивал шею, потому что эти зоркие когда-то карие глаза начинали сдавать.
Губы, сжимавшие длинные гвозди, были тонкие и красные.
Он занес руку с молотком, собираясь вбить гвоздь, и посмотрел через борт грузовика на Тома, посмотрел сердито, недовольный, что ему помешали.
И вдруг подбородок выпятился еще больше, глаза впились в лицо Тома – и мало-помалу мозг старика освоил то, что предстало глазам.
Правая рука с молотком опустилась, левая вынула гвозди изо рта.
И он сказал изумленно, словно сообщая самому себе о неоспоримом факте:
– Это наш Томми… – И повторил: – Это наш Томми вернулся домой. – Нижняя челюсть у него отвисла, в глазах появился испуг. – Ты не сбежал?
Ты не скрываешься? – Он напряженно ждал ответа.
– Нет, – сказал Том. – Я дал подписку.
Меня выпустили.
Документы при мне. – Он взялся за нижнюю планку борта и посмотрел вверх.
Старый Том медленно положил молоток на платформу и сунул гвозди в карман.
Он занес ногу за борт машины и ловко спрыгнул вниз, но, очутившись рядом с сыном, смущенно замялся.
– Томми, – сказал он, – мы уезжаем в Калифорнию.
Но мы собирались написать тебе письмо. – И добавил, точно не веря самому себе: – Ты вернулся!
Теперь поедешь с нами.
С нами поедешь! – В доме звякнули кофейной крышкой.
Старый Том оглянулся через плечо. – Устроим им сюрприз! – сказал он, и глаза у него заблестели от восторга. – Мать все мучается предчувствием, будто ей тебя больше не видать.
Глаза у нее стали тихие, точно в доме покойник.
И в Калифорнию сначала не хотела ехать: «Тогда, говорит, я его больше не увижу». – В доме снова громыхнули конфоркой. – Устроим им сюрприз! – повторил Том. – Войдем как ни в чем не бывало, будто ты все время с нами.
Посмотрим, что мать скажет! – Наконец он дотронулся до сына, но дотронулся до его плеча, робко, и сейчас же отдернул руку.
Он взглянул на Джима Кэйси.
Том сказал:
– Па, ты помнишь проповедника?
Мы с ним вместе пришли.
– Он тоже из тюрьмы?
– Нет, мы встретились по дороге.
Он давно здесь не был.
Отец степенно протянул проповеднику руку.
– Рад вас видеть в наших краях, сэр.