Кэйси сказал:
– Я сам этому радуюсь.
Я рад присутствовать при возвращении вашего сына домой.
Очень рад.
– Домой? – сказал отец.
– К родным, – быстро поправился Кэйси. – Мы переночевали на старом месте.
Отец выпятил подбородок и минуту смотрел на дорогу.
Потом повернулся к Тому.
– Ну, так как же мы сделаем? – взволнованно заговорил он. – Может, так?
Я войду и скажу: вот тут пришли двое, просят их накормить. Или ты один войдешь и будешь стоять молча, пока она тебя не увидит.
Как лучше? – Лицо у него так и сияло.
– Еще напугаем, – сказал Том. – Не надо ее пугать.
Две овчарки с благодушным видом вбежали во двор, но стоило им только учуять незнакомых людей, как они попятились назад, медленно и нерешительно помахивая хвостами, напрягая зрение и нюх в ожидании враждебных действий со стороны чужаков.
Одна из них вытянула шею, подкралась к Тому и, громко втягивая ноздрями воздух, обнюхала ему ноги, готовясь в любую минуту удрать.
Потом отошла в сторону, выжидательно поглядывая на старого Тома.
Другая была потрусливее.
Она огляделась вокруг себя, подыскивая что-нибудь такое, чем можно было бы заняться, не теряя достоинства, увидела семенившего по двору рыжего цыпленка и кинулась к нему.
Раздалось отчаянное кудахтанье разъяренной клушки, в воздух полетели рыжие перья, и клушка бросилась наутек, взмахивая короткими крыльями.
Овчарка с гордостью посмотрела на людей и растянулась в пыли, удовлетворенно постукивая хвостом по земле.
– Ну, пойдем, – сказал отец, – пойдем.
Пусть она на тебя посмотрит.
А я на нее посмотрю.
Пойдем.
Сейчас будет скликать к завтраку.
Я уже слышал, как она шлепнула солонину на сковородку.
Он зашагал к дому по мягкой пыли.
Крыльца у этого дома не было – приступка, и сразу дверь; у двери лежала колода, рыхлая, расщепленная от долголетней службы.
Деревянная обшивка дома крошилась, высушенная пылью.
В воздухе стоял запах горящих ивовых веток, а подойдя к самым дверям, трое мужчин учуяли и запах жареного мяса, запах лепешек, острый запах кофе, клокотавшего в кофейнике.
Отец стал на пороге, загородив своими широкими плечами вход.
Он сказал:
– Ма, тут двое прохожих спрашивают, не найдется ли у тебя чем покормить их.
Том услышал голос матери, памятный ему, спокойный, сдержанный голос, звучавший дружелюбно и скромно.
– Пусть зайдут, – сказала она. – Еды много.
Скажи, чтобы вымыли руки.
Лепешки готовы.
Сейчас и мясо сниму. – И на плите послышалось сердитое шипение сала.
Отец вошел в кухню, и Том заглянул через дверь на мать.
Она снимала со сковороды загибающиеся по краям куски солонины.
Духовка была открыта, и там виднелась большая сковорода с пышными лепешками.
Мать посмотрела во двор, но солнце освещало Тома сзади, и она увидела только темную фигуру, обведенную по контурам ярким солнечным светом.
Она приветливо крикнула:
– Заходите.
Хорошо, что я сегодня спекла много хлеба.
Том стоял, глядя в кухню.
Тело у матери было грузное, отяжелевшее от родов и работы, но не тучное.
Он увидел ее широкое платье – когда-то в цветочках по серому полю, но теперь цветочки слиняли, и от них остались только более светлые пятнышки.
Платье доходило ей до щиколоток, и ее крепкие босые ноги легко ступали по полу.
Редкие седеющие волосы были собраны на затылке в маленький пучок.
Засученные по локоть рукава открывали крепкие, покрытые веснушками руки, кисти были пухлые и маленькие, как у девочки-толстушки.