Она сказала вполголоса:
– Они с бабкой спят в сарае.
Уж очень часто им приходится вставать по ночам.
То и дело о ребят спотыкались.
В их разговор вмешался отец:
– Дед раньше каждую ночь бушевал.
Наткнется в темноте на Уинфилда, Уинфилд поднимет крик, а дед разозлится, напустит в штаны и еще злее станет; а там, глядишь, все начнут переругиваться, – прямо стон стоит в доме. – Он говорил посмеиваясь. – Да, у нас тут весело было.
Как-то ночью раскричались все, подняли ругань, а Эл – он теперь за словом в карман не лезет, – Эл и говорит:
«Эх, дед, из тебя лихой пират бы вышел».
Ну, дед совсем озверел, побежал за ружьем.
Пришлось Элу ту ночь спать в поле.
А теперь мы стариков в сарае устроили.
Мать сказала:
– Теперь они если за нуждой, так встанут и выйдут во двор.
Па, скажи им, что Томми вернулся.
Томми дедушку всегда любил.
– Сейчас, – сказал отец. – Как это я раньше не догадался! – Он вышел из кухни и зашагал по двору, помахивая руками на ходу.
Том долго смотрел ему вслед и вдруг услышал голос матери.
Она разливала кофе.
Она не смотрела на Тома.
– Томми, – сказала она нерешительно и робко.
– Да? – Робость матери только увеличивала его собственную робость, вызывала в нем какое-то непонятное смущение.
Каждый из них знал, что другой смущается, и еще больше робел от этого.
– Томми, я хочу тебя спросить… Ты не озлобился?
– Озлобился, ма?
– Тебе злоба не затуманила голову?
Может, тебе теперь все ненавистно?
Может, в тюрьме тебя до того довели, что ты сам не свой стал?
Он посмотрел на нее искоса, посмотрел пристально, и глаза его словно спрашивали, откуда она знает все это.
– Н-нет, – ответил он. – Может, только на первых порах.
Да я ведь не такой гордый, как другие.
С меня как с гуся вода.
А почему ты спрашиваешь, ма?
Теперь мать смотрела на него, приоткрыв рот, стараясь не пропустить ни единого слова; она впивалась глазами ему в лицо, стараясь выведать все до конца.
Мать искала того ответа, который слова всегда утаивают.
Она заговорила смущенно и сбивчиво:
– Я знала Боя Флойда.
Я знала его мать.
Они хорошие люди.
Бой Флойд был озорной, но в этом ничего плохого нет. – Она замолчала на минутку, потом слова полились потоком. – Может, не со всеми так бывает, но как с ним было, я знаю.
Он в чем-то провинился, его избили за это, поймали и избили, и он озлобился. Потом он опять что-то натворил, уже со зла, и его опять избили.
До того довели, что мальчишка совсем разум потерял.
В него стреляли, как в зверя, а он отстреливался. Погнали его с собаками, точно койота, а он скалит зубы, огрызается.
Совсем потерял разум.
И не мальчишка, и взрослым его не назовешь. Волк, настоящий волк.
Кто его знал, те его не обижали.
У него против них злобы не было.
Наконец затравили мальчишку собаками и убили.
В газетах бог знает что было написано, а я помню, как это случилось на самом-то деле. – Она замолчала, облизнула языком пересохшие губы, и ее глаза спрашивали, с мучительной тревогой глядя на Тома: – Я хочу знать, Томми.
Тебя били?