Кэйси, взволнованный, прочесал пальцами волосы.
– Должен вам сказать… я уже больше не проповедник.
Если достаточно того, что мне приятно быть здесь, среди простых, добрых людей… если этого достаточно, тогда я помолюсь, как сумею.
Но я уже больше не проповедник.
– Молись, – сказала бабка. – И не забудь вставить словечко о том, что мы уезжаем в Калифорнию.
Проповедник, а вслед за ним и остальные склонили голову.
Мать склонила голову и скрестила руки на коленях.
Бабка нагнулась так низко, что еще немного и клюнула бы носом в подливку.
Том, стоявший у стены с тарелкой в руках, опустил голову чуть-чуть, а дед вывернулся боком, чтобы послеживать злющим и веселым глазом за проповедником.
Лицо у проповедника было не набожное, а задумчивое, и в словах его звучала не мольба, а размышление.
– Я все думал, – начал он. – Я бродил среди холмов и думал, почти как Иисус, когда он удалился в пустыню, чтобы разобраться во всех своих заботах и горестях.
– Сла-ава господу богу! – сказала бабка, и проповедник с удивлением взглянул на нее.
– Иисуса так одолели заботы и горести, что он не мог решить, как ему быть дальше. И взяло его сомнение: какого черта! Зачем бороться с самим собой и ломать себе голову?
Устал он, очень устал и пал духом.
Еще немного, и так бы и порешил: к черту все это!
И тогда удалился он в пустыню.
– Ами-инь! – проскрипела бабка.
Столько лет она приурочивала свое «аминь» к паузам в молитвах, и ей уж столько лет не приходилось слушать слово божие и дивиться ему.
– Я не хочу равнять себя с Иисусом, – продолжал проповедник. – Но я устал, так же как он, и запутался в своих мыслях, так же как он, и ушел в пустыню, так же как он, не взяв с собой ни палатки, ни вещей.
По ночам я лежал на спине и глядел на звезды; утром сяду и смотрю, как всходит солнце; днем вижу с холма сухую землю внизу; вечером провожаю солнце.
Иногда начну молиться, как и раньше.
Только кому молюсь, за кого молюсь, сам не знаю.
Вокруг меня холмы, и я брожу среди этих холмов, и я с ними теперь одно целое.
Мы едины.
И это единство свято.
– Аллилуйя, – сказала бабка и начала покачиваться взад и вперед, стараясь вызвать в себе молитвенный восторг.
– И я призадумался, только думы у меня были не такие, как всегда, а глубже.
Я думал о том, что во всех нас была святость, когда мы жили одной семьей, и все человечество было свято, пока оно было едино.
Но святость эта покинула нас, лишь только какой-то один дрянной человек ухватил зубами кусок побольше и убежал с ним, отбиваясь от остальных.
Вот такой человек и убил нашу святость.
А когда мы все трудились вместе, не один на другого, а все вместе, в одной упряжке, тогда было хорошо, в таком труде была святость.
Додумался я до этого и, гляжу, сам не знаю: что же такое святость? – Он замолчал, но его слушатели не поднимали головы, потому что они, как натасканные собаки, дожидались команды – слова «аминь». – Я теперь не могу читать прежние молитвы.
Я радуюсь святости вашей трапезы.
Радуюсь, что среди вас есть любовь.
Вот и все. – Склоненные головы не поднялись.
Проповедник посмотрел по сторонам. – Из-за меня ваш завтрак остынет, – сказал он; потом вспомнил. – Аминь. – И головы поднялись.
– Ами-инь, – протянула бабка и принялась за еду, жуя беззубыми старческими деснами пропитавшиеся подливкой лепешки.
Том ел быстро, отец откусывал большими кусками.
Пока все не было съедено и выпито, на кухне царило молчание; слышалось только, как похрустывает пища на зубах и как прихлебывают горячий кофе.
Мать не отрывала глаз от проповедника, и взгляд у нее был пытливый, пристальный, понимающий.
Она смотрела на него, словно это был не человек, а дух, голос которого донесся до нее откуда-то из-под земли.
Кончив есть, мужчины поставили тарелки на стол, допили остатки кофе. Потом вышли во двор – отец, проповедник, Ной, дед, Том – и зашагали к грузовику, обходя сваленную в кучу мебель, деревянные кровати, механизм ветряка, старый плуг.
Они подошли к машине и остановились возле нее.
Потрогали новые борта из сосновых досок.
Том открыл капот и стал разглядывать большой, измазанный маслом мотор.
Отец подошел к нему.
– Когда мы ее покупали, Эл все проверил.
Говорит, в порядке.
– А что Эл смыслит?
Он же щенок.