Да-а, не живешь дома, и чего только не случится за четыре года.
Когда же ты думаешь выехать, па?
– Да вот надо распродать добро.
Я думал, Эл вернется, погрузит все на машину, свезет в город на продажу, тогда завтра или послезавтра выедем.
С деньгами у нас плоховато, а тут один говорил, что до Калифорнии все две тысячи миль наберется.
Чем раньше выехать, тем лучше.
Деньги так и текут.
У тебя есть что с собой?
– Два доллара.
А ты откуда наскреб?
– Что было на ферме, все продали, – ответил отец, – а потом пошли всем скопом окучивать хлопок. Дед и тот окучивал.
– Окучивал, – подтвердил дед.
– Подсчитали – оказалось двести долларов.
Семьдесят пять ушло на машину. Верх мы с Элом розняли, приспособили платформу.
Эл собирался притереть клапаны, да вот шляется черт его знает где, никак не может взяться за дело.
К отъезду останется долларов полтораста.
Уж очень покрышки старые, на них далеко не уедешь.
Взяли еще пару запасных, да тоже подержанные.
Придется, верно, по дороге кое-что прикупать.
Солнце, стоявшее прямо над головой, обжигало лучами.
Грузовик отбрасывал на землю темные полосы тени; от него пахло нагретым маслом, клеенкой и краской.
Куры ушли со двора и спрятались от зноя в сарайчике для инвентаря.
Свиньи, лежавшие в хлеву у самой перегородки, где была еле заметная тень, дышали тяжело и время от времени жалобно похрюкивали.
Обе собаки растянулись в красноватой пыли под грузовиком, высунув покрытые пылью языки, с которых капала слюна.
Отец надвинул шляпу на глаза и присел на корточки.
В этой привычной для него позе, видимо, способствующей размышлениям и повышающей наблюдательность, он смерил Тома критическим взглядом, посмотрел на его новую, но уже стареющую кепку, на костюм, на новые башмаки.
– Сам на это потратился? – спросил он. – Замучаешься в таком наряде.
– Это мне выдали, – сказал Том. – Перед выходом. – Он снял кепку и посмотрел на нее с восхищением, потом вытер лоб и, лихо надвинув набекрень, потянул за козырек.
Отец заметил:
– Башмаки дали хорошие.
– Да, – согласился Джоуд. – Башмаки хорошие, только по такой жаре в них далеко не уйдешь. – Он присел на корточки рядом с отцом.
Ной медленно проговорил:
– Может, приладим борта, тогда и грузить начнем?
Погрузим, может, Эл подойдет, тогда…
– Я умею водить машину, если только за этим дело, – сказал Том. – Я водил грузовик в Мак-Алестере.
– Вот и ладно, – сказал отец и перевел взгляд на дорогу. – Если не ошибаюсь, это он, прохвост, домой тащится.
Еле ноги волочит.
Том и проповедник посмотрели в ту сторону, и шкодливый Эл, заметив, что за ним наблюдают, расправил плечи и горделивой походкой зашагал по двору, точно петух, собирающийся закукарекать.
Он подошел к ним совсем близко и только тогда узнал Тома. Хвастливая мина сразу исчезла с лица Эла, глаза засветились восторгом и благоговением, и весь его задор как рукой сняло.
Ни жесткие брюки-комбинезон, подвернутые снизу на восемь дюймов, чтобы было видно сапоги на высоких каблуках, ни пояс в три дюйма шириной, с медными бляхами, ни даже красные резинки на рукавах синей рубашки и залихватски сдвинутая на ухо широкополая шляпа не могли сравнять его с братом, – потому что его брат убил человека, а этого забыть нельзя.
Эл знал, что даже он сам вызывает восхищение среди своих сверстников, только потому, что его брат убил человека.
Он слышал раз в Саллисо:
«Это Эл Джоуд.
Его брат уложил одного лопатой».
И теперь, смиренно подходя к брату, Эл увидел, что тот, сверх ожидания, совсем не чванливый.
Эл увидел темные хмурые глаза и тюремное спокойствие худого бритого лица, которое привыкло ничем не выдавать тюремщикам своих истинных чувств, не выказывать ни сопротивления, ни рабской покорности.
И Эл сразу стал другим.
Бессознательно он подделался под брата, и его красивое лицо нахмурилось, плечи слегка сгорбились.
Он не помнил, какой Том был раньше.
Том сказал: