Как, по-твоему, взять эту фарфоровую собачку?
Тетя Сэди привезла ее с выставки в Сент-Луисе.
Видишь?
Так и написано.
Да нет, не стоит.
Письмо от брата, писал за день до смерти.
Шляпа – старомодная, с перьями, никогда ее не носила.
Нет, некуда сунуть.
Как же мы будем жить, когда у нас отняли жизнь?
Как мы узнаем самих себя, когда у нас отняли прошлое?
Нет.
Брось.
Сожги.
Они сидели, глядя на эти вещи, и старались выжечь их, как клеймо, у себя в памяти.
Как же дальше, когда не будешь знать землю за порогом своего дома?
Или проснешься среди ночи и знаешь – знаешь, что ивы нет.
Разве ты можешь жить без ивы?
Нет, не можешь.
Ива – это ты.
Боль, которая терзала тебя вон на том матраце, – мучительная, нестерпимая боль – это ты.
Опять дети… Если Сэм возьмет индейский лук и длинную палку, тогда мне тоже можно взять две вещи.
Тогда я возьму еще пуховую подушку.
Это моя подушка.
И вдруг их охватывало беспокойство.
Надо поскорее трогаться.
Ждать нельзя.
Ждать больше нельзя.
И они сваливали посреди двора оставшийся скарб и поджигали его.
Они стояли и смотрели на огонь, потом с лихорадочной быстротой принимались грузить вещи на машину и уезжали, скрывались в пыли.
И пыль долго стояла в воздухе, поднятая перегруженными машинами.
Глава десятая
Когда грузовик уехал, набитый доверху тяжелым инвентарем, инструментами, кроватями, матрацами – всей движимостью, которую только можно было продать, Том пошел бродить по участку.
Он постоял в сарае, заглянул в опустевшее стойло, в пристройку для инвентаря, разгреб ногой оставшийся там мусор, отшвырнул в сторону сломанный зубец косилки.
Он обошел все памятные места – красный береговой откос, где были гнезда ласточек, иву около свиного хлева.
Две свиньи с хрюканьем потянулись к нему через загородку; свиньи были черные, разомлевшие на солнце, благодушные.
И тут его паломничество закончилось, и он вернулся к дому и сел на приступку, куда только что передвинулась тень.
Позади в кухне возилась мать, она стирала детское платье в ведре; ее веснушчатые руки были все в мыльной пене, пена капала с локтей.
Как только Том сел на приступку, она выпрямилась и долго смотрела на него, сначала в лицо, сбоку, а когда он перевел глаза на залитый солнцем двор, – в затылок.
Потом снова принялась за стирку.
Она сказала:
– Том, надо думать, что в Калифорнии будет не так уж плохо.
Он повернулся и взглянул на нее.
– А кто говорит, что там будет плохо?
– Да никто.
Только уж очень все это хорошо.
Тут раздавали листки. Чего только там не написано – и работы сколько угодно, и плата высокая, и все такое прочее. Потом в газете писали, сколько там народу требуется на сбор винограда, апельсинов и персиков.
А ведь это приятная работа – собирать персики.
Даже если не позволят есть, все равно какую-нибудь гнилушку ухитришься стащить.
И под деревьями хорошо работать – тень.
Очень уж заманчиво, даже страшно становится.