Кому это нужно – рассказывать небылицы, да еще платить деньги за свое вранье.
Том покачал головой.
– Не знаю, мать.
Объяснить трудно, зачем это делается.
Может быть… – Он посмотрел во двор на красную землю, залитую горячим солнцем.
– Ну?
– Может, все будет хорошо, как ты говоришь.
А куда дед ушел?
Где проповедник?
Мать стала с охапкой белья на пороге.
Том подвинулся, давая ей дорогу.
– Проповедник пошел побродить.
Дед спит дома.
Он иногда среди дня заходит в комнаты поспать немножко. – Она вышла во двор и стала развешивать на веревке выцветшие синие комбинезоны, синие рубашки и длинные серые фуфайки.
Том услышал у себя за спиной шаркающие шаги и обернулся.
В дверях стоял дед, так же как и утром, теребивший пальцами застежку брюк.
– Слышу, тут разговоры, – сказал он. – Сукины дети, поспать старику не дадут.
Молоко еще на губах не обсохло, не понимаете, что старику нужен покой. – Его пальцы, теребившие клапан брюк, ухитрились справиться с двумя застегнутыми пуговицами, забрались внутрь и с наслаждением почесали в паху.
Мать подошла к нему с мокрыми руками; ладони у нее были размякшие, сморщенные от горячей воды и мыла.
– Я думала, ты спишь.
Дай застегну. – И хотя дед отбивался, она все-таки удержала его и застегнула ему фуфайку, рубашку и брюки. – А то ходишь распустехой, – сказала она и отошла.
Дед злобно забормотал:
– Вот… вот до чего дошел – штаны застегивают.
Оставьте вы меня в покое, я сам сумею застегнуться.
Мать сказала шутливо:
– В Калифорнии не позволят в таком виде ходить.
– Не позволят?
Ха! Я им покажу!
Они еще меня учить станут!
Да я захочу – и совсем без штанов буду бегать, если уж на то пошло.
Мать сказала:
– Такой стал несдержанный на язык! Год от году все хуже.
Перед тобой хорохорится, что ли?
Старик выпятил щетинистый подбородок и воззрился на мать хитрыми, злющими, веселыми глазами.
– Вот так-то, – сказал он, – скоро и в путь отправляемся.
А виноград там растет прямо у дороги!
Знаете, что я сделаю?
Нарву полный таз и плюхнусь туда прямо задом, да еще поерзаю, пусть штаны соком пропитаются.
Том засмеялся.
– Да такой хоть до двухсот лет доживет, его все равно не обуздаешь, – сказал он. – Значит, в путь-дорогу, дед?
Старик выдвинул ящик и тяжело опустился на него.
– Да, сэр, – сказал он. – Давно пора.
Мой брат сорок лет назад туда уехал.
Так с тех пор ничего о нем и не слышно.
Хитрюга был, сукин сын.
Его никто не любил.
Удрал с моим кольтом.
Вот встречусь с ним или с его детьми, если он ими обзавелся в Калифорнии, потребую с них свой кольт.
Да ведь я эту кукушку знаю: дети если и были, так, наверно, не при нем живут, а по чужим гнездам.
Да! В Калифорнию хорошо съездить.