Разрежем на куски, так еще скорее остынет.
Дядя Джон первый заговорил напрямик, не выдержав напряжения.
– Чего мы ждем?
Поскорее бы покончить со всем этим.
Ехать так ехать.
Его поддержали остальные.
– Поедем, что в самом деле?
Отоспимся дорогой. – Им уже не сиделось на месте.
Отец сказал:
– Говорят, туда две тысячи миль!
Надо выезжать.
Ной, давай разрежем туши, а потом будем грузить вещи на машину.
Мать выглянула из-за двери.
– А вдруг забудем что-нибудь, ведь в темноте не видно.
– Рассветет, тогда проверим, все ли взято, – сказал Ной.
Несколько минут они сидели молча и думали.
Потом Ной встал и начал точить нож на маленьком стертом точиле. – Ма, – сказал он, – убери со стола. – Потом подошел к свиной туше, провел ножом вдоль хребта и стал снимать мясо с ребер.
Отец быстро встал с порога.
– Надо собираться, – сказал он. – Пойдемте, ребята.
Теперь, когда время отъезда было назначено, загорелась спешка.
Ной отнес куски свинины на кухню и стал нарезать их квадратами для солки, а мать натирала каждый крупной солью и складывала в бочонок, следя за тем, чтобы куски не прикасались один к другому.
Она клала их, точно кирпичи, и засыпала промежутки солью.
Пока Ной отсекал бо потом.
Во дворе и в сарае двигалось пятно света от фонаря – мужчины собирали все, что было решено взять с собой, и складывали это у грузовика.
Роза Сарона принесла всю одежду: комбинезоны, башмаки на толстых подошвах, резиновые сапоги, старенькие праздничные костюмы, свитеры и куртки на меху.
Она уложила все это в деревянный ящик, стала сверху и примяла ногами.
Потом принесла из дому платья и шали, черные бумажные чулки и детские вещи: маленькие комбинезоны и дешевые ситцевые платьица – и, уложив их в ящик, тоже примяла ногами.
Том сходил в сарай и собрал там инструменты, которые было решено взять с собой, – ручную пилу, гаечные ключи, молоток и ящик с набором гвоздей, плоскогубцы, напильник и рашпиль.
Роза Сарона принесла большой кусок брезента и расстелила его на земле позади грузовика.
Она еле пролезла в дверь, нагрузившись тремя двуспальными и одним узким матрацем, свалила все это на брезент, потом принесла целую охапку рваных одеял и бросила их на матрацы.
Мать и Ной все еще возились на кухне; из печки тянуло запахом печеных свиных косточек.
Детей, засидевшихся допоздна, сморил сон.
Уинфилд прикорнул прямо в пыли, у двери, а Руфь, смотревшая, как разделывают свиные туши, так и заснула, сидя на ящике.
Прислонившись головой к стене, она дышала легко и ровно, и рот у нее был чуть приоткрыт.
Том вместе с проповедником вошел на кухню, держа фонарь в руке.
– Ух, мать честная! – сказал он. – Вкусно пахнет!
А слышишь, как косточки потрескивают?
Мать складывала куски свинины в бочонок, посыпала их солью и сверху и в промежутках и приминала каждый ряд руками.
Она посмотрела на Тома и чуть улыбнулась ему, но взгляд у нее был серьезный, усталый.
– На завтрак поглодаем свиные косточки. Вкусно! – сказала она.
Проповедник подошел к ней.
– Дай я буду солить, – сказал он. – У тебя много других дел.
Мать оторвалась от работы и недоверчиво посмотрела на него, будто он предложил что-то несуразное.
Соль коркой покрывала ее руки, они были розовые от свежего мясного сока.
– Это женская работа, – наконец ответила она.
– Работа есть работа, – сказал проповедник. – Ее много, зачем считаться, где мужская, где женская.
У тебя есть другие дела.
Дай, я буду солить.
Она пристально посмотрела на него, а потом налила в оловянный таз воды из ведра и вымыла руки.
Проповедник взял кусок свинины и натер его солью. Мать наблюдала за ним.