– А они писали тебе из Калифорнии?
– Нет, – ответил он. – Ничего не писали.
Правда, я не справлялся.
Надо будет как-нибудь зайти на почту.
Отец сказал:
– Эл, разбуди деда с бабкой.
Пусть поедят.
Скоро выезжать. – И когда Эл зашагал к сараю, отец обратился к Мьюли: – Ну, Мьюли, хочешь с нами?
Мы ради тебя потеснимся.
Мьюли откусил мясо с ребра и стал разжевывать его.
– Иной раз мне самому кажется, что можно бы уехать.
Да нет, где там, – сказал он. – Я уж себя знаю: сбегу в последнюю минуту и затаюсь, как призрак на погосте.
Ной сказал:
– Ты дождешься, Мьюли Грейвс, помрешь где-нибудь в поле.
– Я сам знаю.
Я уж об этом думал.
Бывает тоскливо одному, бывает ничего, а то и совсем хорошо.
Да не о том речь.
Вот если вы повстречаете кого-нибудь из моих, – я за этим и пришел, – если повстречаете их в Калифорнии, скажите, я живу хорошо.
Скажите, мне здесь неплохо.
Не надо им знать, как я живу.
Скажите, вот заработает денег и приедет.
Мать спросила:
– На самом деле приедешь?
– Нет, – тихо ответил Мьюли. – Нет, не приеду.
Не могу.
Теперь уж никуда отсюда не двинусь.
Если б пораньше – уехал.
А теперь – нет.
Я много что передумал, много что понял.
Теперь уж никуда не уеду.
На дворе стало светлее.
Огоньки фонарей побледнели.
Эл вернулся, ведя под руку с трудом ковылявшего деда.
– Он и не думал спать, – сказал Эл. – Я его за сараем нашел – сидит там один.
С ним что-то неладное случилось.
Глаза у деда были тусклые, их злобный огонек исчез без следа.
– Ничего со мной не случилось, – сказал он. – Не поеду, и все тут.
– Не поедешь? – спросил отец. – То есть как так не поедешь?
У нас все собрано, все готово.
Надо ехать.
Здесь оставаться нельзя.
– Кто говорит, чтобы вы оставались? – сказал дед. – Поезжайте.
А я с вами не поеду.
Я чуть не всю ночь думал.
Я здешний, я здесь всю жизнь прожил.
И плевать мне на виноград и апельсины, пусть там хоть завались ими.
Никуда не поеду.
Хорошего здесь мало, но я здешний.
Вы поезжайте, а я останусь.