Видишь проселочную дорогу?
– Вижу.
– Я там слезу.
Ты, верно, в штаны напустил от любопытства, очень уже тебе хочется узнать, за что меня посадили.
Ну, не буду тебя мучить. – Рокот мотора стал глуше, песенка шин начала понемногу затихать.
Джоуд вынул бутылку и отхлебнул из нее.
Грузовик подъехал к проселочной дороге, под прямым углом пересекавшей шоссе.
Джоуд вылез и стал у окна кабины.
Выхлопная труба лениво подавала еле видный голубоватый дымок.
Джоуд наклонился к шоферу. – Человекоубийство, – быстро проговорил он. – Вот тебе еще одно длинное слово. А попросту говоря, убил я одного молодчика.
Заработал семь лет.
Отделался четырьмя годами, потому что знал, как себя там вести.
Шофер скользнул глазами по лицу Джоуда, стараясь запомнить его.
– Я тебя ни о чем таком не спрашивал, – сказал он. – Мое дело сторона.
– Можешь доложить об этом во всех барах, отсюда до Тексолы. – Джоуд улыбнулся. – Ну, прощай, приятель.
Ты малый неплохой.
Только запомни: кто побывал в тюрьме, тот издали почует, куда ты гнешь.
Тебе только стоило рот открыть – и готово дело, все ясно. – Джоуд хлопнул ладонью по металлической дверце. – Спасибо, что подвез.
Прощай. – Он повернулся и вышел на проселочную дорогу.
Минуту шофер молча смотрел ему вслед, потом крикнул:
– Счастливо!
Джоуд, не оборачиваясь, помахал рукой.
Мотор взревел, заскрежетала передача, и громадный красный грузовик тяжело тронулся с места.
Глава третья
Вдоль бетонированного шоссе тянулась кромка густой высохшей травы, и стебельки ее клонились к земле, – овсюг поджидал первую пробегающую мимо собаку, чтобы зацепиться усиками за ее шерсть, лисохвост – первую лошадь, чтобы стряхнуть свои семена ей на щетку, клевер – первую овцу, чтобы она унесла его щетинки на своей шубе. Спящая жизнь ждала, когда ее развеют, разнесут во все стороны, и каждое семечко было вооружено особым приспособлением для такого путешествия: ножкой, похожей на изогнутый дротик, парашютом, маленьким копьем или крохотной колючкой, – и все это поджидало животных или ветра, отворота на мужских брюках или подола женской юбки – поджидало терпеливо, но настороженно, поджидало спокойно, тихо, но в полной готовности к передвижению.
Лучи солнца падали на траву и грели ее, а в тени между стебельками сновали насекомые – муравьи и подстерегающие их муравьиные львы, суетливые, похожие на маленьких армадилл, сороконожки, кузнечики, которые то и дело взвивались в воздух, сверкая желтоватыми крылышками.
А вдоль дороги, поворачивая голову то вправо, то влево, волочила по траве свой выпуклый панцирь черепаха.
Ее жесткие лапы с желтоватыми когтями медленно ступали по траве, вернее – продирались сквозь траву, таща на себе тяжелый панцирь.
Ячменные семена скользили по нему, ворсинки клевера падали на него и скатывались на землю.
Роговой клюв у черепахи был чуть приоткрыт, глаза пронзительным, насмешливым взглядом смотрели на дорогу из-под жестких надбровных дуг.
Позади нее оставалась полоса примятой травы, впереди вставала дорожная насыпь, казавшаяся ей высоким холмом.
Она остановилась, подняв голову, прищурилась, посмотрела вверх, потом вниз и двинулась дальше.
Передние когтистые лапы вытянулись одна за другой, но черепаха тотчас же убрала их.
Заработали задние, панцирь подался вверх, с травы на гравий.
Чем круче насыпь, тем резче становились движения черепахи.
Задние лапы скользили, обрывались, подталкивая панцирь, длинная шея с чешуйчатой головой была вытянута до предела.
Мало-помалу панцирь одолел дорожную насыпь и подобрался вплотную к бетонному борту вышиной в четыре дюйма, который пересекал ему путь.
Задние лапы, словно действуя независимо от всего тела, двинули его выше.
Шея вытянулась, и черепаха заглянула через борт на широкую гладь шоссе.
Потом на борт легли передние лапы, они напряглись, и панцирь медленно подтянулся кверху.
Черепаха отдыхала.
Рыжий муравей пробрался между панцирем и нижним щитком, щекотнул нежную кожу, и вдруг голова и ноги черепахи спрятались, чешуйчатый хвост ушел вбок, под панцирь.
Рыжий муравей лежал, раздавленный, между лапой и брюшком.
А колос овсюга, приставший к передней лапе, тоже очутился под панцирем.
Долгое время черепаха лежала неподвижно, потом из-под верхнего щитка показалась длинная шея, насмешливые старческие глаза посмотрели по сторонам, а вслед за этим выглянули наружу ноги и хвост.
Задние ноги пришли в движение, напружились, как у слона, и вот панцирь подался кверху, так что передние ноги оторвались от борта шоссе.
Но задние подталкивали панцирь все выше и выше, центр тяжести переместился, передняя часть туловища скользнула вниз, когти царапнули по бетону, и черепаха стала на шоссе.
А колос овсюга, обвившийся вокруг ее передних лап, так и застрял там.
Теперь идти было легче, и за работу принялись все четыре ноги; панцирь двигался вперед, покачиваясь из стороны в сторону.
На шоссе показалась машина, за рулем которой сидела пожилая женщина.