И остальные крикнули хором:
– Прощай, Мьюли!
Эл отпустил ручной тормоз и включил первую скорость.
Грузовик дрогнул и тяжело пошел по двору.
Вторая скорость.
Они медленно одолели небольшой подъем, и машину заволокло красной пылью.
– Ой-ой, ну и нагрузились, – сказал Эл. – Это вам не скоростной пробег.
Мать хотела посмотреть назад, но из-за высокой поклажи ей ничего не было видно.
Она выпрямилась и перевела взгляд на уходившую вдаль проселочную дорогу.
И в глазах у нее была большая усталость.
Тем, кто сидел наверху, ничто не мешало смотреть назад.
Они видели дом, сарай и легкий дымок, все еще поднимающийся из трубы.
Видели, как зажигаются окна, принимая на себя красные лучи солнца.
Видели Мьюли, который одиноко стоял посреди двора, глядя им вслед.
А потом все это ушло за холм.
Вдоль дороги потянулись хлопковые поля.
И грузовик, медленно пробираясь сквозь пыль к шоссе, пошел на Запад.
Глава одиннадцатая
Домишки в полях стояли опустевшие, а если опустели домишки, значит, опустели и поля.
Не пустовали только сараи для тракторов, и эти сараи из рифленого железа поблескивали на солнце серебром; там пахло бензином и маслом, там сверкали диски плугов.
Тракторы были с фарами, потому что для трактора не существует ни дня, ни ночи, диски режут землю в темноте, режут и днем, сверкая на солнце.
Когда лошадь возвращается с поля в стойло, жизнь в стойле не угасает, там слышно дыхание, там тепло, под ногами ее шуршит солома, на зубах похрустывает сено, лошадь поводит ушами, смотрит.
В стойло возвращается жизнь, там пахнет ее теплом.
Но когда мотор трактора прекращает работу, трактор становится мертвым, как тот металл, из которого он сделан.
Тепло покидает его, как покидает оно труп.
Двери из рифленого железа закрываются, и тракторист уезжает домой в город, иной раз миль за двадцать отсюда, и он может не возвращаться недели, месяцы, потому что трактор мертв.
Это просто и удобно.
Настолько просто, что чудо, которое есть в труде, исчезает; настолько удобно, что и жизнь земли перестает казаться чудом, а если нет чуда – нет и близости к земле, нет родственного понимания земли.
И тракторист относится к ней пренебрежительно, точно чужак, которому мало что понятно здесь и ничто не близко.
Ибо селитра и фосфаты – это еще не вся земля; и длина хлопкового волокна – это тоже не вся земля.
Углерод, соли, вода и кальций не составляют человека.
Все это есть в нем, но он нечто большее, гораздо большее, и земля – это гораздо больше, чем химический состав почвы.
Человек, который есть нечто гораздо большее, чем химические вещества, входящие в его организм, человек, который ступает по земле, направляет плуг, чтобы не сломать лемех о камень, приподнимает его над кремнистой плешью, садится на грядку, чтобы позавтракать, – этот человек знает землю, которая есть нечто большее, чем химический состав почвы.
Но тот, кто ведет мертвый трактор по чужой, нелюбимой земле, тот понимает только химию; он не уважает ни эту землю, ни самого себя.
Когда двери из рифленого железа закрываются, он идет домой, но земля и дом – для него разные понятия.
Двери пустых домов были распахнуты настежь и скрипели петлями на ветру.
Оравы мальчишек сбегались из ближних городков покидать камнями в окна, поворошить мусор в поисках сокровищ.
А вот нож с обломанным лезвием.
Хорошая вещь.
Вонища какая – наверно, где-нибудь дохлая крыса.
Посмотри, что Уайти написал на стене.
Он и в школьной уборной то же самое написал, а учительница заставила его смыть.
Люди уехали днем. Наступил вечер, и кошки вернулись с полей и, мяукая, вспрыгнули на крыльцо.
Но там их никто не встретил, и они украдкой шмыгнули в открытую дверь и с громким мяуканьем стали ходить по опустевшим комнатам.
А потом кошки убежали в поля и с тех пор стали дикими кошками – охотились на полевых мышей, сусликов, днем спали в канавах.
Наступила ночь, и летучие мыши, не смевшие раньше сунуться дальше освещенной двери, влетели в дома и стали кружить по опустевшим комнатам, а через несколько дней они уже забирались на день в угол, где потемнее, складывали крылья, повисали вниз головой, зацепившись за стропила, и в опустевших домах стоял смрад от их помета.
И мыши наводнили опустевшие дома и устроили склады семян по углам, за ящиками, в кухонных шкафах.
А вслед за ними на мышиную охоту пришли ласки, и коричневые совы с уханьем то влетали в окна, то вылетали на волю.
Легкий дождь окропил землю.
Возле ступенек, там, где раньше расти ей было не положено, зазеленела трава, зеленые былинки прорастали сквозь щели в крыльце.