Пятеро ехали в машине, а семеро в прицепе, и собака тоже в прицепе.
Оглянуться не успели – уже Калифорния.
Хозяин легковой машины и вез и кормил их.
И это все правда.
Но откуда берется такое мужество и такая вера в людей – в себе подобных?
Не многое на свете может научить такой вере.
Люди бегут от того ужаса, который остался позади, и жизнь обходится с ними странно – иной раз с жестокостью, а иногда так хорошо, что вера в сердцах загорается снова и не угаснет никогда.
Глава тринадцатая
Допотопный, перегруженный «гудзон», поскрипывая и кряхтя, добрался до федеральной дороги у Саллисо и под слепящим солнцем свернул на запад.
Но на бетонированном шоссе Эл увеличил скорость, потому что ослабшим рессорам теперь ничто не грозило.
От Саллисо до Гоура двадцать одна миля, а «гудзон» делал в час тридцать пять.
От Гоура до Уорнера тринадцать миль, от Уорнера до Чекоты четырнадцать; потом большой перегон до Генриетты – тридцать четыре мили, но Генриетта настоящий город.
От нее до Касла было девятнадцать миль, а солнце стояло прямо над головой, и воздух над красными, накалившимися на солнце полями дрожал от зноя.
Эл вел грузовик сосредоточенно и всем своим существом вслушивался в его ход, то и дело тревожно переводя взгляд с дороги на щиток приборов.
Он был одно целое с машиной, его ухо улавливало глухие стуки, визг, покашливание, дребезг – все то, что грозило поломкой.
Эл стал душой грузовика.
Бабка, сидевшая рядом с ним, спала, жалобно хныча во сне, потом вдруг открыла глаза, посмотрела вперед на дорогу и снова погрузилась в сон.
А рядом с бабкой сидела мать, и ее рука, согнутая в локте и высунутая в окно кабины, покрывалась красноватым загаром на свирепом солнце.
Мать тоже смотрела вперед, но глаза у нее были тусклые, и они не видели ни дороги, ни полей, ни заправочных станций, ни маленьких придорожных баров.
Она не смотрела на то, мимо чего проезжал их «гудзон».
Эл поерзал на рваном сиденье и ослабил пальцы, лежавшие на штурвале руля.
Он вздохнул.
– Тарахтит здорово, да, я думаю, ничего – не сдаст.
А вот если придется брать подъемы с таким грузом, тогда просто и не знаю, что будет.
Ма, а холмы нам повстречаются?
Мать медленно повернулась к нему, и взгляд у нее ожил.
– По-моему, должны повстречаться, – ответила она. – Я хоть и не знаю наверное, но как будто говорили, что и холмы есть и горы.
Высокие горы.
Бабка протяжно застонала во сне.
Эл сказал:
– На первом же подъеме расплавим подшипники.
Надо бы кое-что сбросить.
Может, не стоило нам брать этого проповедника?
– Ты еще не раз порадуешься, что мы его взяли, – сказала мать. – Этот проповедник поможет нам. – Она снова перевела глаза на поблескивающую дорогу.
Эл правил одной рукой, другая лежала на вздрагивающем рычаге переключения скоростей.
Он хотел сказать что-то и, не решаясь, пошевелил губами, прежде чем выговорить вслух.
– Ма… – Она медленно повернула к нему голову, чуть покачиваясь в такт движения машины. – Ма, а ты не боишься?
Тебе не страшно ехать на новое место?
Глаза у нее стали задумчивые и мягкие.
– Немножко страшно, – ответила она. – Только это даже не страх.
Я жду.
Когда стрясется беда и надо будет что-нибудь делать, – я все сделаю.
– А таких мыслей у тебя нет: вот приедем мы, как там все окажется?
Может, гораздо хуже, чем мы думаем?
– Нет, – быстро ответила она. – Нет.
Так не годится.
Мне нельзя так думать.
Это не по силам – будто не одной жизнью живешь, а сразу несколькими.
Смолоду кажется, что тебя хватит на тысячу жизней, а на самом-то деле дай бог одну прожить.
Мне это не по силам.