«Куда мы катимся?»
Тебе и знать-то не хочется.
Люди снялись с мест, едут куда-то.
А сколько их мрет кругом?
Может, и ты скоро умрешь, а ничего толком не узнаешь.
Много мне таких попадалось.
Ничего вы знать не хотите.
Убаюкиваете себя песенкой: «Куда мы катимся?» – Он посмотрел на бензиновую колонку, старую, ржавую, и на лачугу позади, сколоченную из ветхих досок с дырками от прежних гвоздей, видневшимися сквозь желтую краску – отважную желтую краску, которая старалась изо всех сил подражать желтым заправочным станциям в городе.
Краска не могла скрыть ни эти дыры, ни трещины, а красить лачугу заново уже не придется.
Подделка не удалась, и хозяин прекрасно знал это.
И в открытую дверь лачуги Том увидел жестянки с маслом – все две – и лоток с залежалыми конфетами и потемневшими от времени лакричными леденцами и пачками сигарет.
Он увидел поломанный стул и ржавую сетку от мух с дырой посредине.
И грязный дворик, который следовало бы посыпать гравием, а позади – кукурузное поле, сохнущее, умирающее под солнцем.
Возле лачуги – горка подержанных и подновленных шин.
И он только сейчас обратил внимание на дешевые, застиранные брюки толстяка, на его дешевую рубашку и картонный шлем.
Он сказал: – Я не хотел вас обидеть, мистер.
Это все жара.
У вас тоже хозяйство не богатое.
Скоро и вы очутитесь на дороге.
Только выгонят вас не тракторы, а те нарядные желтые станции в городе.
Люди снимаются с мест, – сконфуженно добавил он. – И вы скоро тоже двинетесь вслед за другими.
Рука, качавшая насос, ходила все медленнее и медленнее и наконец остановилась.
Толстяк с тревогой смотрел на Тома.
– Откуда ты знаешь? – растерянно спросил он. – Откуда ты знаешь, что мы уже поговариваем об этом – хотим собрать все пожитки и податься на Запад?
Ему ответил Кэйси.
– Так все делают, – сказал он. – Я все силы отдал на борьбу с дьяволом, потому что в дьяволе мне чудился самый страшный враг.
А сейчас нашей страной завладел враг посильнее, и он не отступится до тех пор, пока его не изрубят на куски.
Видал, как ящерица хила держит добычу?
Вцепится – разрубишь ее пополам, а она челюстей не разжимает.
Отрубить голову – все еще держит.
Приходится орудовать стамеской: раскроишь череп – тогда отпустит.
А пока держит, яд просачивается в ранку капля за каплей. – Он замолчал и взглянул искоса на Тома.
Толстяк с растерянным видом уставился куда-то вдаль.
Его рука медленно качала насос.
– Куда мы катимся, просто ума не приложу, – тихо проговорил он.
Конни и Роза Сарона стояли у водопроводного крана и таинственно переговаривались друг с другом.
Конни сполоснул оловянную кружку и, прежде чем налить в нее веды, попробовал струю пальцем.
Роза Сарона смотрела на машины, пролетавшие по шоссе.
Конни протянул ей кружку.
– Хоть и теплая, а все-таки вода, – сказал он.
Она взглянула на него и улыбнулась таинственной улыбкой.
С тех пор как Роза Сарона забеременела, таинственность сопутствовала каждому ее движению – таинственность и недомолвки, полные для них обоих какого-то особого смысла.
Роза Сарона была очень довольна собой и привередничала по пустякам.
Она требовала от Конни тысячи ненужных услуг, и они оба знали, что без этих услуг можно прекрасно обойтись.
Конни тоже был доволен Розой Сарона и все еще дивился ее беременности.
Он был причастен ко всем ее тайнам, и это льстило ему.
Когда она хитро улыбалась, он отвечал ей такой же хитрой улыбкой, и они перешептывались между собой.
Мир сомкнулся вокруг них тесным кольцом, и они были его центром, вернее – Роза Сарона была центром, а Конни вращался вокруг нее по маленькой орбите.
Все, о чем они говорили, было окутано таинственностью.
Роза Сарона отвела глаза от шоссе.