– Тебе приходилось ухаживать за больными, – сказала она. – Дед заболел.
Пойди взгляни на него.
Кэйси быстро зашагал к палатке и, откинув полы, прошел внутрь.
Прямо на земле лежал двуспальный матрац, аккуратно застеленный одеялом, в маленькой железной печке горел слабый огонь.
Ведро воды, деревянный ящик с провизией, еще один ящик, заменяющий стол, – и все.
Заходящее солнце просвечивало розовым сквозь стены палатки.
Сэйри Уилсон стояла на коленях рядом с матрацем, на котором, вытянувшись, лежал дед.
Глаза у него были широко открыты и смотрели вверх, на щеках выступила краснота.
Он тяжело дышал.
Кэйси взял его костлявую руку.
– Устал, дед? – спросил он.
Широко открытые глаза покосились на голос и не нашли того, кто говорил.
Губы шевельнулись, беззвучно складывая какие-то слова.
Кэйси пощупал деду пульс, отпустил его руку и потрогал ему лоб ладонью.
Тело старика не сдавалось, в нем шла борьба – ноги беспокойно двигались, руки шарили по одеялу.
С губ срывалось невнятное бормотанье, кожа под белой щетиной пошла пятнами.
Сэйри Уилсон тихо спросила Кэйси:
– Ты знаешь, что с ним?
Он посмотрел на ее морщинистое лицо и горящие глаза.
– А ты?
– Кажется, знаю.
– Что? – спросил Кэйси.
– Может, я ошибаюсь.
Не хочется зря говорить.
Кэйси перевел глаза на подергивающееся красное лицо старика.
– Ты думаешь… у него удар?
– Да, – сказала Сэйри. – Мне уже приходилось это видеть. Три раза.
За стенками палатки шла работа – рубили хворост, гремели посудой.
Мать подняла полу и заглянула внутрь.
– Бабка хочет зайти.
Можно?
Проповедник сказал:
– Не пустишь, она будет требовать.
– Как он – ничего? – спросила мать.
Кэйси медленно покачал головой.
Мать метнула взгляд на судорожно кривившееся, багровое лицо деда.
Она опустила полу, и снаружи донесся ее голос:
– Ему лучше, бабка.
Он лежит, отдыхает.
Но бабка заворчала:
– Я все равно войду.
Он хитрый, черт.
От него правды никогда не дознаешься, – и быстро шмыгнула в палатку.
Она остановилась у матраца и посмотрела вниз на деда. – Что с тобой? – И дед опять повел глазами на голос, и губы его судорожно дернулись. – Он злится, – сказала бабка. – И хитрит.
Сегодня утром не захотел ехать и собирался удрать.
А потом вдруг бедро разболелось, – с отвращением добавила она. – Он злится.
С ним это бывало – надуется и ни с кем не разговаривает.
Кэйси мягко сказал:
– Он не злится, бабка.
Он заболел.