Там было темно.
Сэйри вошла следом за ней, зажгла свечу, приткнула ее на ящик и оставила мать одну.
Мать посмотрела на мертвеца, и сердце ее сжалось.
Она оторвала кромку от передника и подвязала деду челюсть.
Выпрямила его ноги, скрестила ему руки на груди.
Потом опустила его веки, положила на них по серебряной монете, застегнула ему рубашку и обмыла лицо.
Сэйри заглянула в палатку:
– Может, помочь вам?
Мать медленно подняла голову.
– Зайдите, – сказала она. – Давайте поговорим.
– Старшая дочка у вас хорошая, – сказала Сэйри. – Уж сколько картошки начистила.
Ну, говорите, что надо делать?
– Я хотела обмыть его, – сказала мать, – да переодеть не во что.
А одеяло ваше испорчено.
Мертвый дух ничем не выгонишь.
У нас собака понюхала матрац, на котором умерла моя мать, так даже затряслась вся, зарычала, а это было два года спустя после смерти. Мы завернем его в ваше одеяло, а вам дадим другое.
Сэйри сказала:
– Зачем вы так говорите?
У меня… У меня давно не было так спокойно на душе. Мы гордимся тем, что могли помочь.
У людей такая потребность – помогать друг другу.
Мать кивнула:
– Верно. – Она долго смотрела в заросшее щетиной лицо с подвязанной челюстью, с серебряными глазницами, поблескивающими при свете свечи. – Он так сам на себя не похож.
Надо закутать его с головой.
– А старушка ваша хорошо держалась.
– Да ведь она совсем старенькая, – сказала мать, – может, и не понимает как следует, что случилось, и не скоро поймет.
А кроме того, нам гордость не позволяет отчаиваться.
Мой отец говорил:
«Отчаяться каждый может.
А вот чтобы совладать с собой, нужно быть человеком».
Мы все крепимся. – Мать аккуратно закутала ноги и плечи деда.
Потом натянула один конец одеяла капюшоном ему на голову и закрыла им лицо.
Сэйри подала ей несколько больших английских булавок, и, подоткнув одеяло со всех сторон, она зашпилила этот длинный сверток.
И наконец поднялась с колен. – Похороны будут неплохие, – сказала она. – С нами проповедник, он проводит его в могилу, и вся семья в сборе. – Ее качнуло, но Сэйри не дала ей упасть. – Недоспала… – сконфуженно проговорила мать. – Ничего, пройдет.
Нам пришлось много повозиться перед отъездом.
– Выйдем на воздух, – сказала Сэйри.
– Да, я все сделала, что надо.
Сэйри задула свечу, и они вышли из палатки.
На дне маленькой ложбинки жарко горел костер.
Том вбил в землю колышки, подвесил на проволоку два котелка, и теперь вода в них била ключом, а из-под крышек рвался пар.
Роза Сарона стояла на коленях в стороне от огня, с длинной ложкой в руках.
Увидев мать, она встала и подошла к ней.
– Ма, – сказала она, – я хочу спросить тебя кое о чем.
– Опять напугалась? – сказала мать. – Девять месяцев без горя не проживешь.
– А ему это не повредит?
Мать сказала:
– Есть такая поговорка: кто в горе родится, у того счастливая жизнь.
Правильно, миссис Уилсон?
– Да, есть такая, – сказала Сэйри. – А я еще другую знаю: кто в радости родится, тот всю жизнь казнится.
– У меня внутри будто все подскочило от страха, – сказала Роза Сарона.
– От веселья у нас никто не скачет, – сказала мать. – Ты лучше следи за котелками.