Да, сэр, он так богат, что мог бы жить в доме и почище этого! Но он, я сказала бы... прижимист! И надумай он даже переселиться в Скворцы, – едва прослышит о хорошем жильце, нипочем не согласится упустить несколько сотенок доходу.
Странно, как могут люди быть такими жадными, когда у них нет никого на свете!
– У него, кажется, был сын?
– Был один сын. Помер.
– А эта молодая женщина, миссис Хитклиф, – вдова его сына?
– Да.
– Откуда она родом?
– Ах, сэр, да ведь она дочка моего покойного господина: ее девичье имя – Кэтрин Линтон.
Я ее вынянчила, бедняжку!
Хотела бы я, чтобы мистер Хитклиф переехал сюда. Тогда мы были бы снова вместе.
– Как!
Кэтрин Линтон! – вскричал я, пораженный.
Но, пораздумав полминуты, убедился, что это не Кэтрин моего ночного кошмара.
– Так до меня, – продолжал я, – в доме жил человек, который звался Линтоном?
– Да.
– А кто такой этот Эрншо, Гэртон Эрншо, который проживает с мистером Хитклифом?
Они родственники?
– Нет, он племянник покойной миссис Линтон.
– Значит, двоюродный брат молодой хозяйки?
– Да. И муж ее тоже приходился ей двоюродным братом: один с материнской стороны, другой с отцовской. Хитклиф был женат на сестре мистера Линтона.
– Я видел, на Грозовом Перевале над главной дверью дома вырезано: "Эрншо".
Это старинный род?
– Очень старинный, сэр; и Гэртон последний у них в семье, как мисс Кэти у нас, то есть у Линтонов.
А вы были на Перевале?
Простите, что я расспрашиваю, но я рада бы услышать, как ей там живется.
– Кому? Миссис Хитклиф? С виду она вполне здорова и очень хороша собой. Но, думается, не слишком счастлива.
– Ах, боже мой, чего же тут удивляться!
А как вам показался хозяин?
– Жесткий он человек, миссис Дин.
Верно я о нем сужу?
– Жесткий, как мельничный жернов, и зубастый, как пила!
Чем меньше иметь с ним дела, тем лучше для вас.
– Верно, видел в жизни всякое – и успехи, и провалы, вот и сделался таким нелюдимым?
Вы знаете его историю?
– Еще бы, сэр, всю как есть! Не знаю только, где он родился, кто были его отец и мать и как он получил поначалу свои деньги.
А Гэртона ощипали, как цыпленка, и вышвырнули вон.
Бедный малый один на всю округу не догадывается, как его провели!
– Право, миссис Дин, вы сделаете милосердное дело, если расскажете мне о моих соседях: мне, я чувствую, не заснуть, если я и лягу; так что будьте так добры, посидите со мною, и мы поболтаем часок.
– Ох, пожалуйста, сэр!
Вот только принесу свое шитье и тогда просижу с вами, сколько вам будет угодно.
Но вы простыли: я вижу, вы дрожите, надо вам дать горячего, чтобы прогнать озноб.
Добрая женщина, захлопотав, вышла из комнаты, а я пододвинулся поближе к огню; голова у меня горела, а всего меня пронизывало холодом. Мало того, я был на грани безумия, так возбуждены были мои нервы и мозг.
Поэтому я чувствовал – не скажу, недомогание, но некоторый страх (он не прошел еще и сейчас), как бы все, что случилось со мною вчера и сегодня, не привело к серьезным последствиям.
Ключница вскоре вернулась, неся дымящуюся мисочку и корзинку с шитьем; и, поставив кашу в камин, чтобы не остыла, уселась в кресле, явно радуясь тому, что я оказался таким общительным.
– До того, как я переехала сюда на жительство, – начала она, сразу без дальнейших приглашений приступив к рассказу, – я почти все время жила на Грозовом Перевале, потому что моя мать вынянчила мистера Хиндли Эрншо (Гэртон его сын), и я обычно играла с господскими детьми; кроме того, я была на побегушках, помогала убирать сено и выполняла на ферме всякую работу, какую кто ни поручит.
В одно прекрасное летнее утро – это было, помнится, в начале жатвы – мистер Эрншо, наш старый хозяин, сошел вниз, одетый, как в дорогу; и, наказав Джозефу, что надо делать за день, он повернулся к Хиндли и Кэти и ко мне, потому что я сидела вместе с ними и ела овсянку, и сказал своему сыну:
"Ну, малый, я сегодня отправляюсь в Ливерпуль, что тебе принести?
Можешь выбирать, что угодно, только что-нибудь небольшое, потому что я иду в оба конца пешком: шестьдесят миль туда и обратно, не близкий путь!".
Хиндли попросил скрипку, и тогда отец обратился с тем же вопросом к мисс Кэти; ей было в ту пору от силы шесть лет, но она ездила верхом на любой лошади из нашей конюшни и попросила хлыстик.
Не забыл он и меня, потому что у него было доброе сердце, хоть он и бывал временами суров.