Это далеко отсюда?
– Миль четырнадцать будет, по горушкам, по бездорожью, – отвечал он.
Что-то вдруг толкнуло меня навестить Скворцы.
Еще не перевалило за полдень, и мне подумалось: чем заезжать в гостиницу, я могу переночевать под собственным кровом.
К тому же стоило потратить день на устройство своих дел с домохозяином и таким образом избавить себя от труда нарочно приезжать опять в эти края.
Передохнув немного, я отрядил своего слугу, чтоб он расспросил, как проехать в ту деревню; и, сильно истомив наших лошадей, мы за три часа кое-как одолели эти четырнадцать миль.
Слугу я оставил в деревне и двинулся дальше один вниз по лощине.
Серая церковка показалась мне еще серее, нелюдимое кладбище еще нелюдимей.
Я видел, как овцы, забредшие с поля, щипали невысокую траву на могилах.
День был ясный, жаркий – слишком жаркий для путешествия; но жара не мешала мне любоваться восхитительной картиной подо мной и надо мной; если б я увидел ее ближе к августу, она, наверно, соблазнила бы меня провести здесь месяц в уединении.
Зимой ничего не может быть печальней, летом ничего очаровательней этих ложбин, запертых в холмах, и этих гордых, одетых вереском круч.
Я добрался до Мызы засветло и постучал в дверь; все домочадцы удалились в задние пристройки, рассудил я, приметив одинокий голубой дымок, тонким завитком висевший над кухней, и не услышали стука.
Я проехал во двор.
Под навесом крыльца сидела девочка лет девяти-десяти и вязала, а на ступеньках, сгорбившись, задумчиво покуривала трубку престарелая женщина.
– Миссис Дин дома? – спросил я старуху.
– Миссис Дин?
Нет! – ответила та. – Она тут не живет; она живет там, наверху, на Перевале.
– Значит, вы тут за ключницу? – продолжал я.
– Да, я присматриваю за домом, – был ответ.
– Отлично. Я – мистер Локвуд, хозяин.
Скажите, тут найдутся комнаты, где я мог бы расположиться?
Я хочу здесь переночевать.
– Хозяин! – вскричала она, пораженная. – Как же так? Кто же знал, что вы приедете?
Хоть бы словом известили наперед!
Тут нет ничего – ни сухого угла, ни места пристойного...
Она засуетилась, отшвырнула трубку, бросилась в дом; девочка побежала за ней, а следом прошел и я. Убедившись вскоре, что мне сказали истинную правду и что старуха вдобавок чуть с ума не своротила от моего неожиданного приезда, я стал ее успокаивать: я, мол, пойду прогуляюсь, а она тем часом пускай приготовит мне уголок в гостиной, где бы мне поужинать, да спальню, где я мог бы выспаться; ни мести, ни пыль вытирать не нужно, – был бы только жаркий огонь и сухие простыни.
Она, казалось, рада была всячески стараться, хоть и сунула сгоряча в камин половую щетку вместо кочерги и так же не по назначению пустила в ход другие атрибуты своего ремесла; все же я удалился, поверив, что ее усердие обеспечит мне к возвращению место для отдыха.
Целью затеянной мною прогулки был Грозовой Перевал.
Но, крепкий задним умом, я, едва выйдя со двора, тут же вернулся.
– На Перевале все благополучно? – спросил я у ключницы.
– Да, как будто, – ответила она и прошмыгнула мимо с полной сковородой горячих углей.
Мне хотелось спросить, почему миссис Дин рассталась с Мызой, но невозможно было задерживать женщину в такую критическую минуту; итак, я повернул назад, опять переступил порог и неторопливым шагом пустился в путь. Передо мной разливалось мягкое сияние восходящего месяца, ширясь все ярче, по мере того как догорал пожар заката за моей спиной – в час, когда я вышел из парка и стал подниматься по каменистому проселку, забиравшему вправо к жилищу Хитклифа.
Дом еще не встал перед моими глазами, когда день и вовсе угас и осталась от него только тусклая янтарная полоса на западе; но в ярком свете месяца я различал каждый камушек на тропе, каждый стебель травы.
Мне не пришлось ни перелезать через ворота, ни стучать: они уступили первому усилию моей руки.
Перемена к лучшему! – подумалось мне.
И я отметил еще одну, о которой мне поведали ноздри: под приветливыми плодовыми деревьями носился в воздухе сладкий запах левкоя и желтофиоля.
И двери, и окна были распахнуты; а все же, как это обычно можно видеть в краю каменноугольных рудников, приятный красный отсвет огня стоял над дымоходом; радость, которую пламя доставляет глазу, позволяет мириться с излишним жаром.
Впрочем, дом на Грозовом Перевале так велик, что его обитателям хватает места, чтобы держаться подальше от жара, и все, кто был в доме, расположились у окон.
Я мог их видеть и слышать их разговор раньше, чем переступил порог; и я стал наблюдать и слушать, толкаемый любопытством, не свободным от зависти, все возраставшей, пока я медлил.
– Контуры?! – сказал голос, нежный, как серебряный колокольчик. – В третий раз, тупая голова!
Я не стану повторять еще раз.
Изволь вспомнить, или я оттаскаю тебя за волосы.
– Ну, контуры, – сказал другой голос, басистый, но мягкий. – А теперь поцелуй меня за то, что я так хорошо помню.
– Нет, сперва перечти все правильно, без единой ошибки.
Обладатель низкого голоса начал читать. Это был молодой человек, прилично одетый и сидевший за столом над раскрытой книгой.
Его красивое лицо горело от удовольствия, а глаза то и дело нетерпеливо перебегали со страницы на белую ручку, которая лежала на его плече и легким шлепком по щеке каждый раз давала ему знать, что от ее владелицы не ускользнул этот признак невнимания.
А сама владелица стояла за его спиной, и кольца мягких светлых ее волос время от времени перемешивались с его каштановыми кудрями, когда она наклонялась, чтобы проверить своего ученика; и ее лицо... хорошо, что ученик не видел ее лица, а то едва ли он был бы так прилежен.
Но я видел, и я кусал губы от досады, что упустил возможность, которая, быть может, позволила бы мне не довольствоваться одним лишь созерцанием ясной красоты этого лица.
Урок был завершен – не без новых ошибок. Все же ученик потребовал награды, и ему подарено было не меньше пяти поцелуев; он их, впрочем, не скупясь, возвратил.
Потом он направился вместе с нею к дверям, и я понял из их разговора, что они собираются выйти побродить по полям.