Я подумал, что Гэртон Эрншо, коли не на словах, то в душе пожелает мне провалиться на самое дно преисподней, если сейчас моя злосчастная особа появится подле него; и я с чувством унижения и обиды шмыгнул за угол, чтоб искать прибежища на кухне.
С той стороны вход был так же доступен, и в дверях сидела Нелли Дин, мой старый друг, и шила, напевая песенку, которую часто прерывали резкие окрики, доносившиеся из дому, совсем уже не мелодичные, звучавшие презрением и нетерпимостью.
– По мне, лучше пусть чертыхаются с утра до ночи над самым моим ухом, чем слушать вас! – сказал голос из кухни в ответ на недослышанное мною замечание Нелли. – Стыд и срам! Только я раскрою святую книгу, как вы начинаете славословить сатану и все самые черные пороки, какие только рождались на свет!
Ох! Вы – подлая негодница, и она вам под стать: бедный мальчик погибнет через вас обеих.
Бедный мальчик! – повторил он со вздохом, – околдовали его, я знаю наверняка!
Господи, соверши ты над ними свой суд, раз что нет у наших правителей ни правды, ни закона!
– Ясно, что нет, – не то нас, без сомнения, жгли бы на пылающих кострах, – возразила певунья. – Но ты бы лучше помалкивал, старик, и читал свою Библию, как добрый христианин, а меня бы не трогал.
Я пою "Свадьбу волшебницы Энни" – чудесная песня, под нее так и подмывает в пляс пойти.
Миссис Дин запела было вновь, когда я подходил. Сразу меня признав, она вскочила и закричала: – Господи, да никак это вы, мистер Локвуд!
С чего это вы надумали вернуться в наши края?
На Мызе все заперто.
Вы бы хоть дали нам знать.
– Я уже распорядился, чтобы меня устроили с удобствами на то короткое время, что я там пробуду, – ответил я. – Утром я опять уезжаю.
А как случилось, что вы переселились сюда, миссис Дин? Объясните.
– Зилла взяла расчет, и мистер Хитклиф вскоре после вашего отъезда в Лондон пожелал, чтобы я перебралась в дом и оставалась тут до вашего возвращения.
Но заходите же, прошу вас.
Вы пришли сейчас из Гиммертона?
– С Мызы, – ответил я. – Пока они там готовят мне комнату, я решил сходить к вашему хозяину и закончить с ним дела, потому что едва ли мне в скором времени представится другой удобный случай.
– Какие дела, сэр? – сказала Нелли, вводя меня в дом. – Его сейчас нет, и он не скоро вернется.
– Насчет платы за дом, – ответил я.
– Ох, так это вам нужно уладить с миссис Хитклиф, – заметила она, – или, пожалуй, со мной.
Она еще не научилась вести свои дела, так что за нее веду их я, больше некому.
Я смотрел на нее в недоумении.
– Ах! Вы, я вижу, еще не слышали о смерти Хитклифа? – продолжала она.
– Хитклиф умер! – воскликнул я, пораженный. – Давно ли?
– Три месяца тому назад. Но садитесь, дайте сюда вашу шляпу, и я вам все расскажу по порядку.
Погодите, вы, верно, ничего еще не ели?
– Ничего мне не нужно, я заказал ужин дома.
Садитесь и вы.
Вот уж не думал, не гадал, что он умрет.
Расскажите мне, как это произошло.
Вы сказали, что нескоро ждете их домой, вашу молодежь?
– Да. Мне каждый вечер приходится бранить их за позднюю прогулку, но они меня не слушают.
Ну, выпейте хоть нашего доброго эля; это вам будет кстати, – у вас усталый вид.
Она поспешила за элем, не дав мне времени отказаться, и я слышал, как Джозеф вопрошал, "не вопиющий ли это срам, что она, в ее-то годы, принимает кавалеров, да еще подносит им угощение из хозяйского погреба!
Просто стыдно смотреть на такое дело и молчать!".
Она не стала вступать с ним в пререкания и в одну минуту воротилась с пенящейся через край серебряной пинтой, содержимое которой я, как подобает, похвалил со всей серьезностью.
А затем она выложила мне дальнейшую историю Хитклифа.
Он, по ее словам, "кончил странно".
– Меня вызвали на Грозовой Перевал через две недели после вашего отъезда, – сказала она, – и я охотно подчинилась – ради Кэтрин.
Мое первое свидание с ней огорчило меня и потрясло, – так сильно она изменилась за время нашей разлуки.
Мистер Хитклиф не стал объяснять, с чего это он вдруг решил по-иному вопрос о моем переезде; он только сказал, что я ему нужна и что ему надоело смотреть на Кэтрин: я должна сидеть со своей работой в маленькой гостиной и держать его невестку при себе, хватит с него, если он по необходимости видит ее раза два в день.
Кэтрин как будто обрадовалась такому распорядку; и одну за одной я перетаскала к нам много книжек и других вещей, когда-то доставлявших ей удовольствие на Мызе, и тешилась надеждой, что мы заживем с ней не так уж плохо.
Обольщение длилось недолго.
Кэтрин, довольная вначале, вскоре сделалась раздражительной и беспокойной.
Во-первых, ей запрещалось выходить за ограду сада, и когда наступила весна, ей становилось все обидней, что она заперта в таких тесных границах. Во-вторых, хлопоты по дому часто принуждали меня оставлять ее одну, и она жаловалась на тоску. Ей милей бывало ссориться на кухне с Джозефом, чем мирно сидеть в одиночестве.
Меня не тревожили их стычки, но Гэртону тоже часто приходилось удаляться на кухню, когда хозяин хотел посидеть у очага один. Спервоначалу она либо уходила при появлении Гэртона, либо спокойно принималась помогать мне в моих занятиях, стараясь не замечать его, никогда к нему не обращаясь. А он, со своей стороны, был всегда так угрюм и молчалив, что дальше некуда. Однако через некоторое время она переменила свое поведение и уже не оставляла беднягу в покое: она заговаривала с ним, отпускала замечания насчет его тупости и лени, выражала удивление, как терпит он такой образ жизни – сидит целый вечер, уставившись в огонь, и подремывает.
– Он совсем как собака, правда, Эллен? – сказала она раз, – или как ломовая лошадь.
Только и знает: отработал, поел – и спать!
Как пусто и уныло должно быть у него на душе!..