Вышвырнуть ее на кухню!..
Я ее убью, Эллен Дин, если ты позволишь ей попасться мне хоть раз на глаза!
Гэртон шепотом уговаривал Кэти уйти.
– Тащи ее прочь! – яростно крикнул хозяин. – Ты еще тут стоишь и разговариваешь? – И он подошел, чтобы самому выполнить свой приказ.
– Больше он не станет, злой человек, подчиняться вам, – сказала Кэтрин. – И скоро он будет так же ненавидеть вас, как я.
– Тише, не надо! – забормотал с укоризной юноша, – я не хочу слышать, как вы с ним так разговариваете.
Довольно!
– Но вы не позволите ему бить меня? – крикнула она.
– Уходите, – прошептал он серьезно.
Было уже поздно. Хитклиф схватил ее.
– Нет, ты уходи! – сказал он Гэртону. – Ведьма окаянная! Она раздразнила меня – и в такую минуту, когда это для меня нестерпимо. Я раз навсегда заставлю ее раскаяться!
Он запустил руку в ее волосы. Эрншо пробовал высвободить их, убеждая хозяина не бить ее на этот раз.
Черные глаза Хитклифа пылали – казалось, он готов был разорвать Кэтрин на куски; я собралась с духом, хотела прийти к ней на выручку, как вдруг его пальцы разжались. Теперь он ее держал уже не за волосы, а за руку у плеча и напряженно смотрел ей в лицо.
Потом прикрыл ладонью ее глаза, минуту стоял, словно стараясь прийти в себя, и, снова повернувшись к Кэтрин, сказал с напускным спокойствием: – Учитесь вести себя так, чтоб не приводить меня в бешенство, или когда-нибудь я в самом деле убью вас!
Ступайте с миссис Дин и сидите с ней. И смотрите – чтоб никто, кроме нее, не слышал ваших дерзостей.
Что же касается Гэртона Эрншо, то, если я увижу, что он слушает вас, я его отошлю, и пусть ищет, где заработать свой хлеб.
Ваша любовь сделает его отверженцем и нищим...
Нелли, убери ее, и оставьте меня, все вы!
Оставьте меня!
Я увела свою молодую госпожу: она была слишком рада, что дешево отделалась, и не стала противиться. Остальные последовали за нами, а мистер Хитклиф до самого обеда сидел в столовой один.
Я присоветовала Кэтрин пообедать наверху; но, как только он заметил, что ее место пустует, он послал меня за ней.
Он не говорил ни с кем из нас, ел очень мало и сразу после обеда ушел, предупредив, что не вернется до вечера.
Новоявленные друзья, пока его не было, расположились в доме , и я слышала, как Гэртон сурово оборвал свою двоюродную сестру, когда та попробовала раскрыть, как поступил ее свекор с Хиндли.
Юный Эрншо сказал, что не допустит ни одного слова в осуждение хозяина. Пусть он дьявол во плоти – ничего не значит: он, Гэртон, все равно будет стоять за него горой; и пусть уж лучше она ругает его самого, как раньше, чем принимается за мистера Хитклифа.
Кэтрин сперва разозлилась на это. Но он нашел средство заставить ее придержать язык: он спросил, как бы ей понравилось, если б он стал худо говорить о ее отце.
Тогда она поняла, что Эрншо считает себя оскорбленным, когда чернят его хозяина; что он привязан к нему слишком крепкими узами, каких не разорвут никакие доводы рассудка, – цепями, выкованными привычкой, и жестоко было бы пытаться их разбить.
Она показала доброту своего сердца, избегая с этого часа жаловаться на Хитклифа или выражать свою неприязнь к нему; и она призналась мне, что сожалеет о своей попытке поселить вражду между ним и Гэртоном: в самом деле, мне кажется, Кэти с тех пор никогда в присутствии двоюродного брата не проронила ни слова против своего угнетателя.
Когда это небольшое разногласие уладилось, они стали опять друзьями, и были оба – и ученик и учительница – как нельзя более прилежны в своих разнообразных занятиях.
Управившись с работой, я зашла посидеть с ними; и так мне было любо и отрадно смотреть на них, что я не замечала, как проходит время.
Вы знаете, они оба для меня почти как родные дети. Я долго гордилась одною, а теперь у меня явилась уверенность, что и другой станет источником такой же радости.
Его честная, горячая натура и природный ум быстро стряхнули с себя мрак невежества и приниженности, в котором его воспитали, а искренние похвалы со стороны Кэтрин, поощряя юношу, побуждали его удвоить усердие.
По мере того как просветлялся ум, светлело и лицо, и от этого внешность Гэртона стала одухотвореннее и благородней. Я едва могла себе представить, что предо мной тот самый человек, которого я увидела в памятный день, когда нашла нашу маленькую барышню на Грозовом Перевале после ее поездки к Пенистон-Крэгу.
Пока я любовалась ими и они трудились, надвинулись сумерки, а с ними пришел и хозяин.
Он застал нас врасплох, войдя с главного хода, и не успели мы поднять головы и взглянуть на него, он уже увидел всю картину – как мы сидим втроем.
Что ж, рассудила я, не было еще никогда более приятного и безобидного зрелища; и это будет вопиющий срам, если он станет бранить их.
Красный отблеск огня горел на их склоненных головах и освещал их лица, оживленные жадным детским интересом, потому что, хоть ему было двадцать три, а ей восемнадцать, им обоим еще предстояло узнать и перечувствовать много неизведанного: ни в нем, ни в ней еще не выявились, даже не возникли, чувства, свойственные трезвой разочарованной зрелости.
Они вместе подняли глаза на мистера Хитклифа. Вы, может быть, не замечали никогда, что глаза у них в точности те же, и это глаза Кэтрин Эрншо.
У второй Кэтрин нет других черт сходства с первой – кроме разве широкого лба и своеобразного изгиба ноздрей, придающего ей несколько высокомерный вид, хочет она того или нет.
У Гэртона сходство идет дальше. Оно всегда удивляло нас, а в тот час казалось особенно разительным, оттого что его чувства были разволнованы и умственные способности пробуждены к необычной деятельности.
Уж не это ли сходство обезоружило мистера Хитклифа? Он направился к очагу в явном возбуждении; но оно быстро опало, когда он взглянул на юношу – или, вернее сказать, приняло другой характер, – потому что Хитклиф все еще был возбужден.
Он взял у Гэртона книгу из рук и посмотрел на раскрытую страницу; потом вернул, ничего не сказав, только сделав невестке знак удалиться. Ее товарищ не долго медлил после нее, и я тоже поднялась, чтоб уйти, но хозяин попросил меня остаться.
– Не жалкое ли это завершение, скажи? – заметил он, поразмыслив минуту о той сцене, которой только что был свидетелем. – Не глупейший ли исход моих отчаянных стараний?
Я раздобыл рычаги и мотыги, чтоб разрушить два дома, я упражнял свои способности, готовясь к Геркулесову труду! И когда все готово и все в моей власти, я убеждаюсь, что у меня пропала охота сбросить обе крыши со стропил.
Старые мои враги не смогли меня одолеть. Теперь бы впору выместить обиду на их детях. Это в моих силах, и никто не может помешать мне.
Но что пользы в том?
Мне не хочется наносить удар; не к чему утруждать себя и подымать руку.
Послушать меня, так выходит, что я хлопотал все время только затем, чтобы в конце концов явить замечательное великодушие.
Но это далеко не так: я просто утратил способность наслаждаться разрушением – а я слишком ленив, чтоб разрушать впустую.
Нелли, близится странная перемена: на мне уже лежит ее тень.
Я чувствую так мало интереса к своей повседневной жизни, что почти забываю есть и пить.