Те двое, что вышли сейчас из комнаты, – только они еще сохраняют для меня определенную предметную сущность, представляются мне явью, и эта явь причиняет мне боль, доходящую до смертной муки.
О девчонке я не буду говорить, и думать о ней не желаю! Я в самом деле не желаю ее видеть: ее присутствие сводит меня с ума. А он – он вызывает во мне другие чувства; и все же, если б я мог это сделать, не показавшись безумцем, я бы навсегда удалил его с глаз.
Ты, пожалуй, решила бы, что я и впрямь схожу с ума, – добавил он, силясь улыбнуться, – если б я попробовал описать тебе все представления, которые он пробуждает или воплощает, тысячу воспоминаний прошлого.
Ведь ты не разболтаешь того, что я тебе скажу; а мой ум всегда так замкнут в себе, что меня наконец берет искушение выворотить его перед другим человеком.
Пять минут тому назад Гэртон мне казался не живым существом, а олицетворением моей молодости. Мои чувства к нему были так многообразны, что невозможно было подступиться к нему с разумной речью.
Во-первых, разительное сходство с Кэтрин – оно так страшно связывает его с нею!
Ты подумаешь, верно, что это и должно всего сильней действовать на мое воображение, – но на деле в моих глазах это самое второстепенное: ибо что же для меня не связано с нею? Что не напоминает о ней?
Я и под ноги не могу взглянуть, чтоб не возникло здесь на плитах пола ее лицо!
Оно в каждом облаке, в каждом дереве – ночью наполняет воздух, днем возникает в очертаниях предметов – всюду вокруг меня ее образ!
Самые обыденные лица, мужские и женские, мои собственные черты – все дразнит меня подобием.
Весь мир – страшный паноптикум, где все напоминает, что она существовала и что я ее потерял.
Так вот, Гэртон, самый вид его был для меня призраком моей бессмертной любви, моих бешеных усилий добиться своих прав; призраком моего унижения и гордости моей, моего счастья и моей тоски...
Безумие пересказывать тебе мои мысли; но пусть это поможет тебе понять, почему, как ни противно мне вечное одиночество, общество Гэртона не дает мне облегчения, а скорей отягчает мою постоянную муку; и это отчасти объясняет мое безразличие к тому, как он ладит со своей двоюродной сестрой.
Мне теперь не до них.
– Но что разумели вы под "переменой", мистер Хитклиф? – сказала я, встревоженная его тоном; хотя, на мой суд, ему не грозила опасность ни умереть, ни сойти с ума. Он был крепок и вполне здоров, а что касается рассудка, так ведь с детских лет он любил останавливаться на темных сторонах жизни и предаваться необычайным фантазиям.
Быть может, им владела мания, предметом которой являлся утраченный кумир; но по всем другим статьям ум его был так же здоров, как мой.
– Этого я не знаю, пока она не настала, – сказал он. – Сейчас я только предчувствую ее.
– А нет у вас такого чувства, точно вы заболеваете? – спросила я.
– Нет, Нелли, нет, – ответил он.
– Вы не боитесь смерти? – продолжала я.
– Боюсь ли?
Нет! – возразил он. – У меня нет ни страха, ни предчувствия смерти, ни надежды на нее.
Откуда бы?
При моем железном сложении, умеренном образе жизни и занятиях, не представляющих опасности, я должен – и так оно, верно, и будет – гостить на земле до тех пор, покуда голова моя не поседеет добела.
И все-таки я больше не могу тянуть в таких условиях!
Я принужден напоминать себе, что нужно дышать... Чуть ли не напоминать своему сердцу, чтоб оно билось!
Как будто сгибаешь тугую пружину – лишь по принуждению я совершаю даже самое нетрудное действие, когда на него не толкает меня моя главная забота; и лишь по принуждению я замечаю что бы то ни было, живое или мертвое, когда оно не связано с одной всепоглощающею думой.
У меня только одно желание, и все мое существо, все способности мои устремлены к его достижению.
Они были устремлены к нему так долго и так неуклонно, что я убежден: желание мое будет достигнуто – и скоро, потому что оно сожрало всю мою жизнь. Я весь – предчувствие его свершения.
От моих признаний мне не стало легче, но, может быть, они разъяснят некоторые без них неразъяснимые повороты в состоянии моего духа, проявляющиеся с недавних пор.
О боже!
Как долго идет борьба, скорей бы кончилось!
Он зашагал по комнате, бормоча про себя страшные вещи, покуда я и сама не склонилась к мысли, которой будто бы держался Джозеф: к мысли, что совесть превратила сердце его хозяина в ад земной.
Я спрашивала, чем же это кончится.
Раньше Хитклиф редко хотя бы внешним своим видом выдавал это свое душевное состояние, однако я давно уже не сомневалась, что оно стало для него обычным; так он и сам утверждал; но никто на свете по всему его поведению не догадался бы о том.
Ведь вот и вы не догадывались, мистер Локвуд, когда виделись с ним, – а в ту пору, о которой я рассказываю, мистер Хитклиф был точно таким же, как тогда: только еще более склонен к уединению да, пожалуй, еще неразговорчивей на людях.
34
После этого вечера мистер Хитклиф несколько дней избегал встречаться с нами за столом, однако он не хотел попросту изгнать Гэртона и Кэти.
Его смущала такая полная уступка своим чувствам, – уж лучше, считал он, самому держаться подальше; есть раз в сутки казалось ему достаточным для поддержания жизни.
Однажды ночью, когда в доме все улеглись, я услышала, как он спустился вниз и вышел с парадного.
Прихода его я не слышала, а наутро убедилась, что его все еще нет.
Это было в апреле: погода держалась мягкая и теплая, трава такая была зеленая, какой только может она вырасти под ливнями и солнцем, и две карликовые яблоньки под южными окнами стояли в полном цвету.
После завтрака Кэтрин уговорила меня вынести кресло и сесть со своей работой под елками возле дома. И она подластилась к Гэртону, который уже совсем оправился после того несчастного случая, чтоб он вскопал и разделал ее маленький цветник, перенесенный по жалобе Джозефа в дальний конец сада.
Я мирно радовалась весенним запахам вокруг и чудесной мягкой синеве над головой, когда моя молодая госпожа, убежавшая было к воротам надергать первоцвета для бордюра, вернулась лишь с небольшою охапкой и объявила нам, что идет мистер Хитклиф.
"И он говорил со мной", – добавила она в смущении.
– Что же он сказал? – полюбопытствовал Гэртон.
– Велел мне поскорей убраться, – ответила она. – Но он был так непохож на себя, что я все-таки немного задержалась – стояла и смотрела на него.
– А что? – спросил тот.
– Понимаете, он был ясный, почти веселый.
Нет, какое "почти"! Страшно возбужденный, и дикий, и радостный! – объясняла она.