– Стало быть, ночные прогулки его развлекают, – заметила я притворно беспечным тоном, но в действительности удивленная не меньше, чем она. И спеша проверить, правильны ли ее слова, потому что не каждый день представлялось нам такое зрелище – видеть хозяина радостным, – я подыскала какой-то предлог и пошла в дом.
Хитклиф стоял в дверях, он был бледен и дрожал, но глаза его и вправду сверкали странным веселым блеском, изменившим самый склад его лица.
– Не желаете ли позавтракать? – спросила я. – Вы, верно, проголодались, прогуляв всю ночь. – Я хотела выяснить, где он был, но не решалась спрашивать напрямик.
– Нет, я не голоден, – ответил он, отворотив лицо и говоря почти пренебрежительно, как будто поняв, что я пытаюсь разгадать, почему он весел.
Я растерялась: меня брало сомнение, уместно ли сейчас приставать с назиданиями.
– Нехорошо, по-моему, бродить по полям, – заметила я, – когда время лежать в постели; во всяком случае, это неразумно в такую сырую пору.
Того и гляди простынете или схватите лихорадку. С вами творится что-то неладное.
– Ничего такого, чего бы я не мог перенести, – возразил он, – и перенесу с великим удовольствием, если вы оставите меня в покое. Входите и не докучайте мне.
Я подчинилась и, проходя, заметила, что он дышит учащенно, по-кошачьи.
"Да! – рассуждала я про себя. – Не миновать нам болезни.
Не придумаю, что он такое делал".
В полдень он сел с нами обедать и принял из моих рук полную до краев тарелку, точно собирался наверстать упущенное за время прежних постов.
– Я не простужен, не в лихорадке, Нелли, – сказал он, намекая на мои давешние слова, – и готов воздать должное пище, которую вы мне преподносите.
Он взял нож и вилку и собрался приступить к еде, когда у него точно вдруг пропала охота.
Он положил прибор на стол, устремил пронзительный взгляд в окно, потом встал и вышел.
Нам видно было, как он прохаживался по саду, пока мы не отобедали, и Эрншо сказал, что пойдет и спросит, почему он не стал есть; он подумал, что мы чем-то обидели хозяина.
– Ну что, придет он? – спросила Кэтрин, когда ее двоюродный брат вернулся.
– Нет, – ответил тот, – но он не сердится; он, кажется, в самом деле чем-то чрезвычайно доволен. Только я вывел его из терпения, дважды с ним заговорив, и он тогда велел мне убраться к вам: его удивляет, сказал он, как могу я искать другого общества, кроме вашего.
Я поставила его тарелку в печь на рашпер, чтоб не простыла еда; а часа через два, когда все ушли, он вернулся в дом, нисколько не успокоившись: та же неестественная радость (именно, что неестественная) сверкала в глазах под черными его бровями, то же бескровное лицо и острые зубы, которые он обнажал время от времени в каком-то подобии улыбки; и он трясся всем телом, но не так, как другого трясет от холода или от слабости, а как дрожит натянутая струна, – скорее трепет, чем дрожь.
"Спрошу-ка я, что с ним такое, – подумала я, – а то кому же спросить?"
И я начала: – Вы получили добрую весть, мистер Хитклиф?
Вы так возбуждены!
– Откуда прийти ко мне доброй вести? – сказал он. – А возбужден я от голода. Но, похоже, я не должен есть.
– Ваш обед ждет вас, – ответила я, – почему вы от него отказываетесь?
– Сейчас мне не хочется, – пробормотал он торопливо. – Подожду до ужина.
И раз навсегда, Нелли: прошу тебя предупредить Гэртона и остальных, чтоб они держались от меня подальше.
Я хочу, чтоб меня никто не беспокоил – хочу один располагать этой комнатой.
– Что-нибудь приключилось у вас, что вы их гоните? – спросила я. – Скажите мне, почему вы такой странный, мистер Хитклиф?
Где вы были этой ночью?
Я спрашиваю не из праздного любопытства, а ради...
– Ты спрашиваешь из самого праздного любопытства, – рассмеялся он. – Но я отвечу.
Этой ночью я был на пороге ада.
Сегодня я вижу вблизи свое небо.
Оно перед моими глазами – до него каких-нибудь три фута!
А теперь тебе лучше уйти.
Ты не увидишь и не услышишь ничего страшного, если только не станешь за мной шпионить.
Подметя очаг и стерев со стола, я вышла, озадаченная, как никогда.
В тот день он больше не выходил из дому, и никто не нарушал его уединения, пока, в восемь часов, я не почла нужным, хоть меня и не просили, принести ему свечу и ужин.
Он сидел, облокотясь на подоконник, у раскрытого окна и смотрел в темноту – не за окном, а здесь.
Угли истлели в пепел; комнату наполнял сырой и мягкий воздух облачного вечера, тихий до того, что можно было различить не только шум ручья близ Гиммертона, но и журчанье его и бульканье по гальке и между крупными камнями, которые выступали из воды.
Возглас досады вырвался у меня при виде унылого очага, и я начала закрывать рамы одну за другой, пока не дошла до его окна.
– Можно закрыть? – спросила я, чтобы пробудить его, потому что он не двигался.
Вспышка огня в очаге осветила его лицо, когда я заговорила.
Ох, мистер Локвуд, я не могу выразить, как страшно оно меня поразило в то мгновение!
Эти запавшие черные глаза!
Эта улыбка и призрачная бледность!
Мне показалось, что предо мною не мистер Хитклиф, а бес. С перепугу я не удержала свечу, она у меня уткнулась в стенку, и мы очутились в темноте.
– Да, закрой, – сказал он своим всегдашним голосом. – Эх, какая неловкая!
Зачем же ты держишь свечу наклонно.
Живо принеси другую.