Я не допускала мысли, что он мертв, но его лицо и шея были омыты дождем; с постели текло, и он был совершенно недвижим.
Створка окна, болтаясь на петлях, содрала кожу на руке, простертой по подоконнику. Из ссадины не сочилась кровь, и, когда я приложила к ней пальцы, я больше не могла сомневаться: он был мертв и окоченел!
Я заперла окно на задвижку; зачесала назад его длинные черные волосы со лба; попробовала закрыть ему глаза, чтобы, если можно, погасить их страшный, как будто живой, исступленный взгляд, пока никто другой не встретил этого взгляда.
Глаза не закрывались – они как будто усмехались на мои усилия. Разомкнутые губы и острые белые зубы тоже усмехались.
Охваченная новым приступом страха, я кликнула Джозефа.
Джозеф приплелся наверх и расшумелся. Но решительно отказался прикоснуться к нему.
– Черт уволок его душу! – кричал он. – По мне, пусть берет в придачу и ее оболочку, нужды нет!
Эх, каким же он смотрит скверным покойником: скалится, гляди! – И старый грешник передразнил его оскал.
Я подумала, что он вот-вот начнет скакать и паясничать вокруг кровати, но он вдруг приосанился; потом упал на колени, воздел руки к потолку и стал возносить благодарения господу за то, что древний род и законный владелец восстановлены в своих правах.
Я была подавлена ужасным событием, и память моя в какой-то гнетущей печали невольно возвращалась к минувшим временам.
Но бедный Гэртон, больше всех обиженный, был единственным, кто в самом деле тяжко горевал.
Он всю ночь сидел подле покойника и лил жаркие слезы.
Он сжимал его руку и целовал дикое осклабленное лицо, на которое все другие избегали смотреть; и скорбел об усопшем той истинной скорбью, которая естественно возникает в благородном сердце, даже когда оно твердо, как закаленная сталь!
Мистер Кеннет затруднялся определить, от какой болезни умер хозяин.
То обстоятельство, что он четыре дня не ел, я утаила, опасаясь, как бы это не привело к осложнениям; да к тому же я была убеждена, что он воздерживался от пищи не намеренно: это было не причиной, а следствием его странной болезни.
Мы его похоронили, к негодованию всей округи, так, как он того желал.
Эрншо, я да могильщик и шесть человек, несших гроб, – больше никто не провожал покойника.
Те шестеро удалились, как только опустили гроб в могилу. Мы же остались посмотреть, как его засыплют землей.
Гэртон с мокрым от слез лицом накопал зеленого дерна и сам обложил им бурый холмик. Могила и сейчас такая же опрятная и зеленая, как две соседние, и я надеюсь, жилец ее крепко спит, как спят и в тех.
Но люди на деревне, если вы их спросите, поклянутся на библии, что он "разгуливает": иные говорят, что сами встречали его близ церкви и в зарослях вереска и даже в этом доме.
Пустые россказни, скажете вы, и я так скажу.
Но тот старик, сидящий там на кухне у огня, утверждает, что видит, как оба они выглядывают из окна комнаты мистера Хитклифа каждую дождливую ночь со дня его смерти. И странная вещь приключилась со мной около месяца тому назад.
Как-то вечером я шла на Мызу – темный был вечер, собиралась гроза, – и у самого поворота к Грозовому Перевалу я встретила маленького мальчика, который гнал перед собой овцу с двумя ягнятами. Он громко плакал, и я подумала, что ягнята заупрямились и не слушаются погонщика.
– В чем дело, мой маленький? – спросила я.
– Там Хитклиф и женщина – вон под той горой, – сказал он, всхлипывая, – я боюсь пройти мимо них.
Я не видела ничего, но ни мальчик, ни овцы не шли; и тогда я посоветовала ему обойти нижней дорогой.
Он, верно, вспомнил, когда шел один по глухим местам, те глупости, о которых толковали при нем его родные и приятели, вот ему и померещились призраки.
Но все же я теперь не люблю выходить в темноте и не люблю оставаться одна в этом мрачном доме. Ничего не могу поделать с собой. Я рада буду, когда они съедут отсюда и переберутся на Мызу.
– Они собираются, значит, переехать на Мызу? – сказал я.
– Да, – ответила миссис Дин, – как только поженятся; свадьба у них намечена в день Нового года.
– А кто же будет жить здесь?
– Кто? Джозеф останется смотреть за домом и, может быть, возьмет к себе одного паренька.
Они устроятся на кухне, а все остальное будет заперто.
– ...И предоставлено тем призракам, какие вздумают поселиться в доме, – добавил я. – Нет, мистер Локвуд, – сказала Нелли, покачав головой, – я верю, что мертвые мирно спят. Но нехорошо говорить о них так легко.
В эту минуту распахнулись садовые ворота; те двое вернулись с прогулки. – Их-то ничто не страшит, – проворчал я, наблюдая в окно, как они приближаются. – Вдвоем они готовы пойти против сатаны со всем его воинством.
Когда они взошли на крыльцо и остановились полюбоваться напоследок луной – или, верней, друг другом в ее свете, – меня потянуло снова уклониться от встречи; и, сунув кое-что на память о себе в руку миссис Дин и презрев ее упрек в неучтивости, я скрылся через кухню, когда они отворяли дверь дома. Таким образом, я укрепил бы Джозефа в его догадках насчет нескромных развлечений ключницы, если бы, к счастью, старик не признал во мне респектабельного человека, когда услыхал у своих ног сладостный звон соверена.
Обратный мой путь был длиннее, потому что я сделал крюк, завернув к церкви.
Остановившись под ее стенами, я увидел, что разрушение сильно продвинулось вперед даже за эти семь месяцев: многие окна зияли без стекла черными проемами и шиферные плиты выбились кое-где за прямую черту крыши, чтобы постепенно осыпаться в надвигающихся бурях осени.
Я стал искать и вскоре нашел три надгробных камня на склоне окрай болота: средний из них был серым и утопал наполовину в вереске; только камень Эдгара Линтона отчасти гармонировал с ним, убранный дерном и мхом, заползшим на его подножие; камень Хитклифа был еще гол.
Я бродил вокруг могил под этим добрым небом; смотрел на мотыльков, носившихся в вереске и колокольчиках, прислушивался к мягкому дыханию ветра в траве – и дивился, как это вообразилось людям, что может быть немирным сон у тех, кто спит в этой мирной земле.