Я мысленно высказала одобрение по поводу каждого предмета, и тогда мне вспомнилось, как старый Эрншо зайдет, бывало, когда я приберусь, и назовет меня молодчиной и сунет мне в руку шиллинг – рождественский гостинец; отсюда мои мысли перешли на то, как любил он Хитклифа и как боялся, что, когда его самого не станет, никто не будет заботиться о его любимце, а это, естественно, навело меня на размышления о том, в каком положении бедный мальчик оказался теперь; и я вместо пения настроилась на слезы.
Однако тут же мне пришло на ум, что будет больше толку, если я постараюсь исправить хоть отчасти причиненную ему несправедливость, а не плакать над ней. Я встала и пошла во двор разыскать его.
Далеко ходить не пришлось; я застала Хитклифа в конюшне, где он, поглаживая лоснистую спину нового конька, исполнял свою обычную работу – задавал корм лошадям.
– Кончай скорее, Хитклиф! – сказала я, – на кухне так уютно; и Джозеф ушел к себе. Кончай скорее – я успею приодеть тебя к приходу мисс Кэти, и тогда вы сможете сидеть вдвоем и вволю греться у печки и болтать до отхода ко сну.
Он продолжал свое дело и не обернулся.
– Иди же. Пойдешь ты или нет? – продолжала я. – У меня для вас для каждого по пирожку – уже почти испеклись – а тебя нужно добрых полчаса одевать.
Я ждала пять минут и, не дождавшись ответа, ушла.
Кэтрин ужинала с братом и невесткой. Джозеф и я составили друг другу невеселую компанию за ужином, приправленным с одной стороны попреками, с другой – дерзостями.
Пирожок и сыр Хитклифа так и простояли всю ночь на столе – угощением для эльфов.
Он умудрился затянуть свою работу до девяти, а в девять, немой и хмурый, прошел на свой чердак.
Кэти долго не ложилась, ей надо было отдать тысячу распоряжений о разных мелочах перед приемом новых друзей. Она забежала разок на кухню поговорить со старым своим другом, но его не было, и она задержалась только на секунду – спросить, что с ним такое, – и снова ушла.
Наутро он встал спозаранку; и так как был праздник, удалился со своими недобрыми мыслями в вересковые поля, и не появлялся, пока все семейство не отправилось в церковь.
Пост и раздумие привели его как будто в лучшее расположение духа.
Он повертелся около меня, потом собрался с мужеством и резко сказал: – Нелли, приведи меня в приличный вид, я буду хорошо себя вести.
– Давно бы так, Хитклиф; ты очень огорчил мисс Кэтрин: она, скажу я тебе, жалеет даже, что вернулась домой!
Похоже, что ты ей завидуешь из-за того, что о ней больше думают, чем о тебе.
Мысль, что можно завидовать Кэтрин, осталась для него непостижимой, но мои слова, что она огорчена, задели его за живое.
– Она тебе сама сказала, что я ее огорчил? – спросил он, и взгляд его омрачился.
– Она заплакала, когда я ей доложила нынче утром, что ты опять ушел.
– Что ж, а я плакал ночью, – возразил он, – и мне было с чего плакать – больше, чем ей.
– Да, и было с чего ложиться спать на пустой желудок и с гордостью в сердце, – сказала я.
Гордые люди сами вскармливают свои злые печали.
Но если тебе стыдно за твою обидчивость, ты должен попросить у Кэти прощения, когда она вернется.
Ты поднимешься наверх и попросишь разрешения поцеловать ее и скажешь... ты знаешь сам, что сказать. Только скажи от души, а не так, точно ты думаешь, что из-за нарядного платья она стала чужой.
А теперь, хотя мне пора готовить обед, я урву часок и приведу тебя в такой вид, что Эдгар Линтон покажется рядом с тобою куклой: кукла он и есть!
Ты моложе его, но побьюсь об заклад, ты выше его и вдвое шире в плечах. Ты мог бы свалить его с ног одним щелчком! Ведь знаешь сам, что мог бы!
Лицо у Хитклифа на мгновение просветлело, но тут же снова омрачилось, и он вздохнул.
– Нет, Нел, пусть я двадцать раз свалю его с ног, он от этого не подурнеет, а сам я не стану красивей.
Хотел бы я иметь его светлые волосы и нежную кожу и быть так хорошо одетым и так хорошо держаться, и чтобы мне, как ему, предстояло со временем сделаться богатым.
– ...и звать по каждому поводу маменьку, – добавила я, – и дрожать со страха, когда деревенский мальчишка грозит тебе кулаком, и сидеть целый день дома из-за дождика.
Ты малодушен, Хитклиф!
Подойди к зеркалу, и я покажу тебе, чего ты должен желать.
Видишь ты эти две черточки у себя между бровями? И густые эти брови, которые, вместо того чтобы им подниматься дугой, западают вниз у переносья? Видишь ты эту пару черных бесенят, так глубоко схоронившихся? Они никогда не раскрывают смело окон, а только смотрят в них украдкой, точно шпионы дьявола!
Так вот пожелай и научись разглаживать угрюмые морщины, поднимать смело веки; смени бесенят на доверчивых, невинных ангелов, глядящих без подозрений, без опаски и всегда видящих друга друга, когда не знают твердо, что перед ними враг.
Не гляди ты шкодливым щенком, который знает сам, что получает пинки по заслугам, и все-таки зол за свои обиды на того, кто дает пинки, и на весь свет.
– Словом, я должен пожелать, чтоб у меня были большие синие глаза Эдгара Линтона и его гладкий лоб, – ответил Хитклиф. – Что ж, я желаю... но от этого они у меня не появятся.
– При добром сердце твое лицо, мой мальчик, стало бы красивым, – продолжала я, – даже если бы ты был черней арапа; а при злом сердце самое красивое лицо становится хуже чем безобразным.
А теперь, когда мы умылись и причесались и перестали дуться, скажи, разве ты не кажешься себе просто красивым?
Ну, так я тебе скажу: в моих глазах ты красив.
Ты сошел бы за переодетого принца.
Кто знает, может быть, твой отец был китайским богдыханом, а мать индийской царицей, и каждый из них мог бы купить на свой недельный доход Грозовой Перевал со Скворцами в придачу!
Может быть, ты был похищен злыми матросами и завезен в Англию.
Я бы на твоем месте составила себе самое высокое понятие о своем происхождении; и мысль о том, кто я такая, придавала бы мне смелости и достоинства и помогала переносить притеснения со стороны какого-то жалкого фермера.
Так я говорила; и Хитклиф постепенно утрачивал свою угрюмость и уже приобрел вполне пристойный вид, когда вдруг нашу беседу прервал грохот, донесшийся с дороги и затем вкатившийся во двор.
Хитклиф подбежал к окну, а я к дверям, и как раз вовремя, чтоб увидеть, как двое Линтонов вылезают из семейной кареты, закутанные чуть не до удушья в плащи и меха, а Эрншо соскакивают с коней: зимой они часто ездили в церковь верхами.
Кэтрин взяла за руку каждого из детей и повела их в дом и усадила у огня, от которого быстро разрумянились их бледные лица.
Я посоветовала Хитклифу не мешкать и скорее показать свое доброе расположение, и он охотно согласился; но злому счастью было угодно, чтобы в ту минуту, когда он вздумал отворить кухонную дверь с одной стороны, Хиндли отворил ее с другой.
Они столкнулись, и господин, разозлившись, что видит его чистым и веселым, или, может быть, желая сдержать свое обещание миссис Линтон, вдруг отшвырнул его и гневно приказал Джозефу: – Держи парня подальше от комнат! Отправь его на чердак, и пусть он там сидит, пока мы не отобедаем.
Он станет совать пальцы в пирожное с кремом и таскать фрукты, если его оставить с ними одного хоть на минуту.
– Что вы, сэр, – возразила я, не удержавшись, – уж кто другой, а он ничего не тронет! И ведь он, я полагаю, должен получить свою долю угощения, как и все мы?