– Он получит хорошую взбучку, если до вечера появится внизу, – закричал Хиндли. – Вон отсюда, бродяга!
Как! ты еще вздумал разыгрывать франта?
Вот погоди, оттаскаю тебя за твои взбитые кудри – посмотрим, не станут ли они тогда немножко длиннее!
– Они и так достаточно длинные, – сказал мистер Линтон, заглядывая с порога. – Удивительно, как у него не болит от них голова.
Они, точно грива у жеребчика, нависают ему на глаза!
Он отпустил свое замечание без намерения оскорбить; но Хитклиф с его необузданным нравом не склонен был сносить даже и намека на наглость со стороны того, в ком он, как видно, уже и тогда ненавидел соперника.
Он хватил миску с горячей яблочной подливой (первое, что подвернулось под руку) и выплеснул ее всю в лицо и на грудь нашему гостю; тот не преминул поднять писк, на писк прискакали Изабелла и Кэтрин.
Мистер Эрншо немедленно схватил виновника и отвел его в чулан, где, несомненно, применил не слишком деликатное средство, чтоб угасить эту бурную вспышку чувств: он был красен, когда вернулся, и тяжело дышал.
Я взяла салфетку и со злостью стала вытирать Эдгару нос и губы, приговаривая, что ему досталось по заслугам – нечего было вмешиваться.
Его сестрица захныкала, просясь домой, а Кэти стояла смущенная и краснела за всех по очереди.
– Вы не должны были его задевать! – упрекала она мистера Линтона. – Он был в дурном настроении, и вы теперь испортили себе весь день... А Хитклифа высекут. Я не переношу, когда его секут.
Еда не пойдет мне в горло.
Зачем вы сказали ему это, Эдгар?
– Я ничего не говорил, – всхлипывал юноша, вырвавшись из моих рук и сам отирая остатки подливы батистовым носовым платком. – Я обещал маме, что не скажу ему ни слова, и не сказал.
– Ладно, довольно плакать, – ответила с презрением Кэтрин, – вас не убили.
Еще хуже напортите: возвращается мой брат, – успокойтесь!
Тише! Изабелла!
Вас-то как будто никто не трогал?
– Ничего, ничего, дети, садитесь по местам! – крикнул Хиндли, вбегая в дом. – Подлый мальчишка! Я упарился с ним.
В следующий раз, мистер Эдгар, вершите правосудие собственными руками, – это прибавит вам аппетита!
Запах вкусной еды быстро привел гостей и хозяев в более приятное расположение духа.
Все проголодались с дороги, и утешиться было нетрудно, раз никому не было причинено настоящего вреда.
Мистер Эрншо нарезал жаркое и накладывал всем полные тарелки, а его жена старалась развеселить гостей своей живой болтовней.
Я прислуживала, стоя за ее стулом, и мне было больно, что Кэтрин с сухими глазами и безразличным видом принялась за крылышко гуся, лежавшее на ее тарелке.
"Бесчувственная девчонка! – говорила я себе, – как легко прощает она обиду, нанесенную ее недавнему товарищу.
Не думала я, что она такая эгоистка".
Она поднесла кусок ко рту, потом положила его обратно на тарелку. Щеки ее вспыхнули, и по ним покатились слезы.
Она уронила вилку на пол и поспешно нырнула под скатерть, чтобы скрыть свое волнение.
Больше я не называла ее бесчувственной, потому что видела, что весь день она была, как в аду, и все старалась найти предлог, чтобы побыть одной или сбегать к Хитклифу, которого Хиндли запер, как я убедилась, когда попробовала отнести ему потихоньку кое-какую еду.
Вечером у нас были танцы.
Кэти попросила, чтобы Хитклифа выпустили, потому что у Изабеллы Линтон не оказалось партнера; ее заступничество ни к чему не привело, и за кавалера приспособили меня.
Разгоряченные движением, мы позабыли о грусти, и веселье еще возросло, когда явился гиммертонский оркестр в пятнадцать инструментов – труба, тромбон, кларнеты, фаготы, французские рожки и виолончель, – да еще певцы.
Музыканты каждое рождество обходят все приличные дома в округе и собирают дань с прихожан; и мы пригласили их поиграть, видя в этом самое лучшее угощение для гостей.
После обычных гимнов мы потребовали веселых мелодий и песен.
Миссис Эрншо любила музыку, и те старались вовсю.
Кэтрин тоже любила музыку; но она сказала, что музыку лучше всего слушать с лестницы, с верхней площадки, и убежала в темноту, – а я за ней.
Нижнюю дверь заперли, не заметив нашего отсутствия, – так много набилось народу.
Кэти не задержалась на верхней площадке, а поднялась выше, на чердак, куда упрятали Хитклифа, и стала звать его.
Он сперва упрямо не желал откликнуться; она не отступилась и в конце концов заставила его начать с ней разговор через стенку.
Я ушла, предоставив бедным ребятам беседовать без помехи, пока, по моим расчетам, не подошло время кончать пение и дать музыкантам передохнуть и закусить; тогда я снова поднялась наверх предостеречь Кэтрин.
Но у дверей никого не оказалось; я услышала ее голос за стеной.
Маленькая обезьянка вылезла на крышу в окно одного чердака и влезла в окно другого, и мне с большим трудом удалось выманить ее обратно.
Когда она наконец вернулась, с нею явился и Хитклиф, и она настаивала, чтобы я отвела его на кухню, благо Джозеф ушел к соседям, чтобы не слышать "псалмопений сатане", как ему угодно было назвать музыку.
Я сказала, что никак не намерена поощрять их проказы; но так как узник пропостился со вчерашнего обеда, я уж закрыла глаза на то, что он разок обманет мистера Хиндли.
Он сошел вниз; я поставила ему стул у огня и предложила гору вкусных вещей; но его поташнивало, много есть он не мог, а мои попытки занять его разговором были отвергнуты.
Он уперся обоими локтями в колени, а подбородком в кулаки и погрузился в немое раздумье.
Когда я спросила, о чем он замечтался, он важно ответил: – Придумываю, как я отплачу Хиндли.
Сколько бы ни пришлось ждать, мне все равно, лишь бы в конце концов отплатить!
Надеюсь, он не умрет раньше, чем я ему отплачу!
– Постыдись, Хитклиф! – сказала я, – пусть бог наказывает злых людей, мы должны учиться прощать.