Я просто помешалась на нем.
Тетушка Арчер принесла ангелочка в дом , к хозяину, и лицо у хозяина так и засияло, а старый ворон сунулся вперед и говорит: "Эрншо, ваше счастье, что жена успела подарить вам сына.
Когда она приехала, я сразу понял, что нам ее не удержать; и теперь я должен сказать вам, зима, вероятно, ее доконает.
Вы только не принимайте это слишком близко к сердцу и не убивайтесь – тут ничем не поможешь.
И скажу вам: надо было выбрать себе девушку покрепче, не такую тростинку!".
– А что ответил хозяин? – спросила я.
– Выругался, верно; я на него и не глядела – все глаз не сводила с младенца. – И девочка опять принялась восторженно его описывать.
Я, так же загоревшись, как она, поспешила домой, чтобы в свой черед полюбоваться новорожденным, хотя мне очень было жалко Хиндли.
У него хватало места в сердце только для двух идолов – для своей жены и самого себя: он носился с обоими и боготворил одного из них, и я не могла себе представить, как он переживет потерю.
Когда мы пришли на Грозовой Перевал, Хиндли стоял у парадного; и, проходя мимо него, я спросила: "Ну, как малютка?".
– Еще немного – и побежит, Нелли! – усмехнулся он с напускной веселостью.
– А госпожа? – отважилась я спросить. – Правда, что доктор сказал, будто...
– К черту доктора! – перебил он и покраснел. – Фрэнсиз чувствует себя отлично: через неделю она будет совсем здорова.
Ты наверх? Скажи ей, что я к ней сейчас приду, если она обещает не разговаривать.
Я ушел от нее, потому что она болтала без умолку; а ей нужно... Скажи, мистер Кеннет предписал ей покой.
Я передала его слова миссис Эрншо; она была в каком-то шаловливом настроении и весело мне ответила:
– Право же, я ни слова почти не говорила, Эллен, а он почему-то два раза вышел в слезах.
Ну, хорошо, передай, что я обещаю не разговаривать. Это, впрочем, не значит, что мне уже и пошутить нельзя!
Бедняжка!
Даже в последнюю неделю перед смертью ей ни разу не изменил ее веселый нрав, и муж упрямо – нет, яростно – продолжал утверждать, будто ее здоровье с каждым днем крепнет.
Когда Кеннет предупредил, что на этой стадии болезни наука бессильна и что он не желает больше пользовать больную, вовлекая людей в напрасные расходы, Хиндли ответил:
– Я вижу и сам, что напрасные – она здорова... ей больше не нужны ваши визиты!
Никакой чахотки у нее не было и нет.
Была просто лихорадка, и все прошло: пульс у нее теперь не чаще, чем у меня, и щеки нисколько не жарче.
Он то же говорил и жене, и она как будто верила ему; но однажды ночью, когда она склонилась к нему на плечо и заговорила о том, что завтра, вероятно, она уже сможет встать, на нее напал кашель – совсем легкий приступ... Хиндли взял ее на руки; она обеими руками обняла его за шею, лицо у нее изменилось, и она умерла.
Как предугадала та девочка, маленького Гэртона передали безраздельно в мои руки.
Мистер Эрншо, видя, что мальчик здоров и никогда не плачет, был вполне доволен – поскольку дело касалось младенца.
Но в горе своем он был безутешен: скорбь его была не из таких, что изливаются в жалобах.
Он не плакал и не молился – он ругался и кощунствовал: клял бога и людей и предавался необузданным забавам, чтоб рассеяться.
Слуги не могли долго сносить его тиранство и бесчинства: Джозеф да я – только мы двое не ушли.
У меня недостало сердца бросить своего питомца; и потом, знаете, я ведь была хозяину молочной сестрой и легче извиняла его поведение, чем посторонний человек.
А Джозеф остался, потому что ему нравилось куражиться над арендаторами и работниками; и еще потому, что в этом он видит свое призвание: быть там, где творится много зла, – чтобы было чем попрекать.
Дурная жизнь и дурное общество господина служили печальным примером для Кэтрин и Хитклифа.
Хиндли так обращался с мальчиком, что тут и святой превратился бы в черта.
И в самом деле, Хитклиф был в ту пору точно одержимый.
Он с наслаждением следил, как Хиндли безнадежно опускается; как с каждым днем крепнет за ним слава до дикости угрюмого, лютого человека.
Не могу вам передать, какой ад творился в нашем доме.
Священник перестал навещать нас, и под конец ни один из приличных людей и близко не подходил к нашему порогу – если не считать Эдгара Линтона, который захаживал к мисс Кэти.
В пятнадцать лет она была королевой здешних мест; ей не было равной. И какой же она стала высокомерной упрямицей!
Признаюсь, я разлюбила ее, когда она вышла из детского возраста; и я часто сердила барышню, принуждая ее поубавить свою заносчивость; у нее, однако ж, никогда не возникало ко мне неприязни.
Она отличалась удивительным постоянством в старых привязанностях: даже Хитклиф неизменно сохранял свою власть над ее чувствами, и молодой Линтон при всех его преимуществах не смог произвести такое же глубокое впечатление.
Он и был моим покойным господином: здесь над камином его портрет.
Так они и висели раньше: с одной стороны этот, с другой – портрет его жены; но тот потом убрали, а то бы вы могли составить себе представление, какова она была.
Вам видно?
Миссис Дин подняла свечу, и я различил на холсте мужское с мягкими чертами лицо, чрезвычайно напоминавшее ту молодую женщину на Грозовом Перевале, только с более вдумчивым, ласковым взглядом.
Облик был обаятелен: длинные светлые волосы слегка вились на висках; глаза большие и печальные; стан как-то слишком грациозен.
Я не удивился, что Кэтрин Эрншо забыла своего первого друга для такого человека.
Меня поразило другое: если его душевный склад соответствовал внешнему виду, как могла пленить Эдгара Линтона Кэтрин Эрншо – такая, какою она рисовалась мне?
– На портрете он очень хорош, – сказал я ключнице. – Он здесь похож на себя?
– Да, – отвечала она, – но ему очень шло, когда он немножко оживится; здесь перед вами его лицо, каким оно бывало большей частью. Ему вообще не хватало живости.