Итак, я переехала с мисс Кэтрин в Скворцы, и к моему приятному разочарованию, она вела себя несравненно лучше, чем я ожидала.
Она, казалось, сверх всякой меры полюбила мистера Линтона и даже к его сестре относилась с большою нежностью.
Правда, муж и золовка были к ней бесконечно внимательны.
Так что не репейник склонился к жимолости, а жимолость обвилась вокруг репейника.
Тут не было взаимных уступок, она стояла, не сгибаясь, и те уступали; а разве будет кто злобным и раздражительным, если не встречает ни противодействия, ни холодности?
Я замечала, что мистером Эдгаром владеет не преодолимый страх, как бы кто не вывел его жену из равновесия.
От нее он это скрывал, но когда услышит, бывало, что я ей резко ответила, или увидит, что кто другой из слуг насупился при каком-нибудь властном ее распоряжении, он тут же хмуро сдвинет брови, выказывая тревогу, хотя никогда не хмурился, если дело касалось его самого.
Он не раз строго мне выговаривал за мою строптивость; для него, уверял он, хуже ножа видеть, что его жену раздражают.
Чтоб не огорчать доброго господина, я научилась умерять свою обидчивость; и с полгода порох лежал безобидный, как песок, – к нему не подносили огня, он и не взрывался.
На Кэтрин находила временами полоса угрюмой молчаливости, и муж тоже становился тогда молчалив, пугаясь этих приступов и приписывая их переменам в ее душевном складе, произведенным опасной болезнью, потому что раньше он никогда не наблюдал у нее угнетенного состояния духа.
А когда солнце, бывало, выглянет вновь, тут просияет и он.
Я, мне думается, могу с уверенностью сказать, что им поистине выпало на долю большое и все возраставшее счастье.
Оно кончилось.
В самом деле, рано или поздно мы непременно вспомним о себе; но только кроткий и великодушный любит самого себя с большим правом, чем властный. Их счастье кончилось, когда обстоятельства заставили каждого почувствовать, что его интересы для другого не самое главное.
Как-то в теплый сентябрьский вечер я шла домой из сада с тяжелой корзиной собранных мною яблок.
Уже стемнело, и месяц глядел из-за высокого забора, и смутные тени таились в углах за бесчисленными выступами здания.
Я поставила ношу на ступеньку крыльца перед кухонной дверью и остановилась передохнуть и еще немного подышать теплым и сладким воздухом; стоя спиной к дверям, я загляделась на луну, когда вдруг позади раздался голос: – Нелли, ты?
Голос был низкий и с иноземным акцентом; но в том, как было названо мое имя, прозвучало для меня что-то знакомое.
Я оглянулась, чтоб узнать, кто говорит; оглянулась с опаской – потому что дверь была заперта, а на дорожке не видно было никого.
Что-то задвигалось под навесом крыльца, и, подступив ближе, я различила высокого человека в темной одежде, темнолицего и темноволосого.
Он прислонился боком к двери и держал руку на щеколде, точно собирался войти.
"Кто бы это мог быть? – подумала я, – мистер Эрншо?
Нет!
Голос совсем другой".
– Я жду здесь целый час, – снова начал пришелец, а я все гляжу в недоумении. – И все это время кругом было тихо, как в могиле.
Я не посмел войти.
Ты меня не узнаешь?
Вглядись, я не чужой?
Луч скользнул по его лицу: щеки были изжелта-бледны и наполовину заросли черными бакенбардами; брови угрюмо насуплены, запавшие глаза глядели странно.
Я узнала глаза.
– Как! – вскричала я, не зная, уж не должна ли я считать его выходцем с того света, и в испуге загородилась ладонями. – Как! Ты вернулся?
Это взаправду ты?
Взаправду? – Да.
Хитклиф, – ответил он, переводя взгляд с меня на окна, в которых отражалось двадцать мерцающих лун, но ни единого отсвета изнутри – Они дома? Где она?
Или ты не рада, Нелли? Почему ты так расстроилась?
Она здесь?
Говори!
Я хочу ей сказать два слова – твоей госпоже.
Ступай и доложи, что ее хочет видеть один человек из Гиммертона.
– Как она это примет? – вскричала я. – Что станется с нею!
И меня-то неожиданность ошеломила – ее же сведет с ума!
А вы и вправду Хитклиф!
Но как изменились!
Нет, это непостижимо.
Вы служили в армии?
– Ступай и передай, что я велел, – перебил он нетерпеливо. – Я в аду, пока ты тут медлишь!
Он поднял щеколду, и я вошла; но, подойдя к гостиной, где сидели мистер и миссис Линтоны, я не могла заставить себя сделать еще один шаг.
В конце концов я решила: зайду и спрошу, не нужно ли зажечь свечи; и я отворила дверь.
Они сидели рядом у окна; распахнутая рама была откинута стеклом к стене, а за деревьями сада и глухим зеленым парком открывался вид на долину Гиммертона, и длинная полоса тумана вилась по ней почти до верхнего конца, – пройдете часовню и тут же, как вы, наверно, заметили, сток, идущий от болот, вливается в ручей, который бежит под уклон по лощине.
Грозовой Перевал высился над этим серебряным маревом, но старый наш дом не был виден: он стоит чуть ниже, уже на том склоне.