Я поклонился и ждал, полагая, что она предложит мне сесть.
Она смотрела на меня, откинувшись на спинку кресла, и не двигалась, и не говорила.
– Скверная погода! – сказал я. – Боюсь, миссис Хитклиф, не пострадала ли ваша дверь из-за нерадивости слуг: мне пришлось изрядно потрудиться, пока меня услышали.
Она и тут промолчала.
Я глядел на нее, она глядела на меня – во всяком случае, остановила на мне холодный невидящий взгляд, от которого мне стало да крайности не по себе.
– Садитесь, – буркнул молодой человек. – Он скоро придет.
Я подчинился; кашлянул, окликнул негодницу Юнону, которая соизволила при этом повторном свидании пошевелить кончиком хвоста, показывая, что признает во мне знакомого.
– Отличная собака! – начал я снова. – Не думаете ли вы раздать щенят, сударыня?
– Они не мои, – молвила любезная хозяйка таким отстраняющим тоном, каким не ответил бы и сам Хитклиф.
– Ага, вот это, верно, ваши любимицы? – продолжал я, указывая на кресло в темном углу, где, как мне показалось, сидели кошки.
– Странный предмет любви, – заметила она с презрением.
Там, как на грех, оказались сваленные в кучу битые кролики.
Я еще раз кашлянул и, ближе подсев к очагу, повторил свое замечание о дурной погоде.
– Вам не следовало выходить из дому, – сказала она и, встав, сняла с камина две пестрые банки.
До сих пор она сидела в полумраке; теперь же я мог разглядеть всю ее фигуру и лицо.
Она была тоненькая и совсем юная, почти девочка – удивительного сложения и с таким прелестным личиком, какого мне еще не доводилось видеть: мелкие черты, необычайно изящные; льняные кольца волос, или, скорей, золотые, падали, несобранные, на стройную шею; а глаза, если бы глядели приветливей, были бы неотразимы; к счастью для моего впечатлительного сердца, я прочел в них только нечто похожее на презрение и вместе с тем на безнадежность, странно неестественную в ее возрасте.
Банки стояли слишком высоко, она едва могла дотянуться до них; я сделал движение, чтобы ей помочь; она повернулась ко мне, как повернулся бы скупец, если бы кто-нибудь сунулся ему помогать, когда он считает свое золото.
– Мне не нужно вашей помощи, – огрызнулась она, – сама достану.
– Прошу извинения, – поспешил я ответить.
– Вас приглашали к чаю? – спросила она, повязывая фартук поверх милого черного платьица, и остановилась с ложкой чая над котелком.
– Я не отказался бы от чашки, – ответил я.
– Вас приглашали? – повторила она.
– Нет, – сказал я с легкой улыбкой. – Вам как раз и подобало бы меня пригласить.
Она бросила ложку с чаем обратно в банку и с обиженным видом снова уселась; на лбу наметились морщины, румяная нижняя губа выпятилась, как у ребенка, который вот-вот заплачет.
Между тем молодой человек набросил на плечи совсем изношенный кафтан и, выпрямившись во весь рост перед огнем, глядел на меня искоса сверху вниз – ну, право же, точно была между нами кровная вражда, неотомщенная обида.
Я не мог понять – слуга он или кто? И одежда его и разговор были грубы и не выдавали, как у мистера и миссис Хитклиф, принадлежности к более высокому сословию; густые русые кудри его свисали лохматые, нечесаные; щеки заросли мужицкими бакенбардами, а руки были загорелые, как у простого работника; но держался он свободно, почти высокомерно, и не проявлял рвения слуги перед хозяйкой дома.
Не видя явных признаков, по которым я мог бы судить, какое место занимает он в доме, я почел за лучшее не замечать его странного поведения; а через пять минут явился Хитклиф, и я почувствовал себя не так неловко.
– Видите, сэр, я пришел, как обещал! – воскликнул я с напускной веселостью. – И боюсь, мне придется посидеть у вас полчаса, если вы предоставите мне на это время пристанище от непогоды.
– Полчаса? – сказал он, стряхивая белые хлопья со своей одежды. – Удивляюсь, почему вам вздумалось гулять в самую метель.
Знаете ли вы, что рисковали заблудиться на болоте?
Даже людям, хорошо знакомым с местностью, в такие вечера случается сбиться с дороги; а сейчас, доложу вам, нельзя рассчитывать на быструю перемену погоды.
– Не дадите ли вы мне в проводники какого-нибудь паренька? А заночевал бы он на Мысе. Вы не можете отпустить со мной кого-нибудь из работников?
– Не могу.
– Нет, в самом, деле?
Что ж, придется мне положиться на собственное разумение.
– Гм!
Когда же мы наконец сядем чай пить? – крикнул он парню в потрепанном кафтане, бросавшему попеременно свирепый взгляд то на меня, то на молодую хозяйку.
– Он тоже будет пить? – спросила та, обратившись к Хитклифу.
– Извольте подавать на стол, – прозвучало в ответ, и так яростно, что меня передернуло.
Тон, каким сказаны были эти слова, изобличал прирожденную злобу.
Теперь я уже не назвал бы Хитклифа превосходным человеком.
Когда все было приготовлено, он пригласил меня к столу, сказав: "Ну, сэр, придвигайте ваш стул".
Мы все, не исключая деревенского парня, сели за стол и в строгом молчании принялись за ужин.
Я полагал своим долгом, раз уж я навел тучу, как-нибудь ее рассеять.
Не могли же они изо дня в день сидеть так угрюмо и молчаливо. Казалось немыслимым, чтобы люди, как ни дурен их нрав, изо дня в день сходились за столом с этакими сердитыми лицами.
– Странно, – начал я, жадно выпив первую чашку и ожидая, когда мне нальют вторую, – странно, до чего привычка меняет наши вкусы и понятия: иной человек даже и вообразить не в состоянии, что можно быть счастливым, живя в таком полном отрешении от мира, как живете вы, мистер Хитклиф. Да, я сказал бы, что вы в кругу своей семьи, с вашей любезной леди, чей гений правит вашим домом и вашим сердцем...
– Моей любезной леди! – перебил он с усмешкой чуть не дьявольской. – Где она, моя любезная леди?
– Я имел в виду миссис Хитклиф, вашу супругу.
– О, превосходно! Вы хотели сказать, что ее дух взял на себя роль ангела-хранителя и оберегает благополучие Грозового Перевала теперь, когда ее тело покоится в земле!
Не так ли?