Ты останешься. Так вот, Хитклиф! Почему ты не выражаешь радости по поводу моего приятного сообщения?
Изабелла клянется, что любовь Эдгара ко мне ничто перед любовью, которой она пылает к тебе.
Помнится, она утверждала что-то в этом роде; правда, Эллен?
И со вчерашнего утра, после нашей прогулки, она постится от горя и ярости из-за того, что я услала ее, полагая твое общество для нее неприемлемым.
– Я думаю, что ты оговорила девицу, – сказал Хитклиф, повернувшись к ним вместе со стулом. – Мое общество ей нежелательно – во всяком случае, сейчас!
И он посмотрел на предмет их спора, как иные смотрят на странное и отвратительное животное: например, на индийскую сороконожку, которую с любопытством разглядывают, хоть она и вызывает гадливость.
Бедняжка не могла этого перенести: она то бледнела, то краснела, и с повисшими на ресницах слезами изо всех сил старалась разжать своими маленькими пальчиками цепкую руку Кэтрин; но, убедившись, что едва она оторвет от своей руки один ее палец, как та еще крепче прижимает другой, и что ей никак не отогнуть все сразу, она пустила в ход ногти: острые, они тотчас изузорили пальцы соперницы красными полукружьями.
– Вот она, тигрица! – вскричала миссис Линтон и, отпустив ее, замахала исцарапанной рукой. – Уходи, ради бога, и спрячь свое лисье лицо!
Ну, не безрассудно ли показывать коготки при нем ?
Разве ты не догадываешься, какой он сделает вывод?
Хитклиф, смотри: вот орудия пытки, ждущие, чтоб их пустили в ход, – береги свои глаза!
– Я бы их сорвал с ее пальцев, посмей она только пригрозить мне ими, – ответил он злобно, когда дверь за ней закрылась. – Но с чего ты вздумала дразнить таким способом девчонку, Кэти?
Ведь не сказала ж ты правду?
– Чистую правду, уверяю тебя, – был ответ. – Она уже несколько недель сохнет по тебе. А сегодня утром она бредила тобой и излила на меня поток оскорблений, когда я выставила тебя перед ней в истинном свете – со всеми твоими недостатками, – чтоб охладить ее восторг.
Но впредь забудь и думать об этом: я хотела наказать ее за дерзость, только и всего.
Она мне слишком дорога, мой милый Хитклиф, чтобы я позволила тебе захватить ее и съесть.
– А мне она слишком противна, чтобы я стал ее есть, – ответил он. – Разве что по образу вампира.
Ты бы услышала о странных вещах, доведись мне жить с ней под одною крышей и вечно видеть это приторное, восковое лицо: самым обыденным делом было бы через два дня на третий выводить радужные узоры на его белизне и превращать ее голубые глаза в черные, – они омерзительно похожи на глаза Линтона.
– Восхитительно похожи! – поправила Кэтрин. – Глаза горлинки, ангела!
– Она наследница своего брата, не правда ли? – спросил он, немного помолчав.
– Мне не хотелось бы думать, что это так, – возразила собеседница. – Бог даст, полдюжины племянников сведут на нет все ее права!
А теперь выбрось из головы эти мысли, ты слишком падок на соседское добро: не забывай, что добро этого соседа – мое добро.
– Оно точно так же было бы твоим, когда принадлежало бы мне, – сказал Хитклиф. – Но если Изабелла Линтон и глупа, едва ли она – сумасшедшая. Итак, последуем твоему совету и не будем больше касаться этого вопроса.
В разговоре они его больше не касались; и Кэтрин, возможно, забыла и думать о нем.
Но гость, я уверена, весь тот вечер часто к нему возвращался в мыслях.
Я видела, как он улыбался самому себе – вернее, скалился, и погружался в зловещее раздумье, когда миссис Линтон отлучалась из комнаты.
Я решила следить за ним.
Сердце мое неизменно тянулось к моему господину, и я всегда держала его сторону, а не сторону Кэтрин; и, думается мне, по справедливости, потому что он всегда был добрым, верным и достойным; а она – не скажу, чтобы она была в этом смысле полной ему противоположностью, но она разрешала себе такую свободу, что я не очень-то доверяла ее нравственным правилам и еще того меньше разделяла ее чувства.
Мне хотелось, чтобы какой-нибудь случай мирно избавил и Грозовой Перевал и Скворцы от мистера Хитклифа, чтобы жить нам, как мы жили прежде, до его возвращения.
Его приход к нам бывал для меня всякий раз, как дурной сон, и, мнилось мне, для моего господина тоже.
Мысль, что Хитклиф живет на Грозовом Перевале, угнетала нас неизъяснимо.
Я догадывалась, что господь предоставил там заблудшей овце брести своею дурною стезей, а злой зверь притаился у овчарни, выжидая своего часа, чтоб наброситься и растерзать овцу.
11
Не раз, когда я раздумывала об этом в одиночестве, меня охватывал внезапный ужас. Я вскакивала, надевала шляпу, чтоб пойти на ферму – узнать, как они там живут.
Совесть внушала мне, что мой долг – предупредить Хиндли, растолковать ему, что люди осуждают его образ жизни; но я вспоминала затем, как закоснел он в своих дурных обычаях, и, не чая обратить его к добру, не смела переступить порог его печального дома; я даже не была уверена, будут ли там мои слова приняты, как должно.
Как-то раз я вышла за старые ворота и направилась по дороге к Гиммертону.
Было это как раз о ту пору, до которой я дошла в моем рассказе. Стоял ясный морозный день; голая земля, дорога твердая и сухая.
Я подходила к каменному столбу у развилины, где от большака отходит налево в поле проселочная дорога.
На нетесаном песчанике вырезаны буквы – с северной стороны Г.П., с восточной Г., с юго-западной М.С.
Это веха на пути к Скворцам, к Перевалу и к деревне.
Солнце зажгло желтым светом серую маковку столба, напомнив мне лето; и сама не знаю, с чего бы, что-то давнее, детское проснулось в моем сердце.
Двадцать лет назад мы с Хиндли облюбовали это местечко.
Я долго глядела на выветренный камень; и, нагнувшись, разглядела у его основания ямку, все еще набитую галькой и ракушками, которые мы, бывало, складывали сюда вместе с другими более тленными вещами. И живо, как наяву, я увидела сидящим здесь на увядшей траве товарища моих детских игр, – увидела его темную квадратную голову, наклоненную вперед, и маленькую руку, выгребающую землю куском сланца.
"Бедный Хиндли!" – воскликнула я невольно.
И отпрянула: моим обманутым глазам на мгновение привиделось, что мальчик поднял лицо и глядит на меня!
Он исчез; но тут же меня неодолимо потянуло на Перевал.
Суеверное чувство побудило меня уступить своему желанию. "А вдруг он умер! – подумалось мне, – или скоро умрет! Вдруг это – предвестие смерти!"
Чем ближе я подходила к дому, тем сильней росло мое волнение; а когда я завидела наш старый дом, меня всю затрясло.
Видение обогнало меня: оно стояло в воротах и смотрело на дорогу.
Такова была моя первая мысль, когда я увидела лохматого кареглазого мальчика, припавшего румяной щечкой к косяку.