И я ему рассказала, как перед его приходом она решила разыграть припадок.
По неосторожности я сообщила это слишком громко, и она услышала; она вскочила, волосы рассыпались у нее по плечам, глаза горели, мускулы на шее и руках неестественно напряглись.
Я ждала, что мне по меньшей мере переломают кости. Но она только повела вокруг глазами и кинулась вон из комнаты.
Господин приказал мне последовать за ней; я дошла до дверей ее спальни; не дав мне войти, она заперла дверь на ключ.
Так как наутро она не соизволила спуститься к завтраку, я пошла спросить, не пожелает ли она, чтобы ей принесли чего-нибудь в комнату.
"Нет!" – отвечала она повелительно.
Тот же вопрос был задан в обед, и когда мы пили чай, и на следующее утро опять, – но ответ был все тот же.
Мистер Линтон со своей стороны проводил все время в библиотеке и не справлялся, чем занята жена.
Он целый час беседовал с Изабеллой, надеясь, что сестра, как приличествует девице, выразит свое возмущение по поводу заигрываний Хитклифа; но он ничего не мог понять из ее уклончивых ответов и был принужден прекратить допрос, так и не добившись толку; все же в заключение он ее торжественно предупредил, что если она по сумасбродству своему станет поощрять недостойного искателя, то сама разорвет этим родственные узы между собою и братом.
12
Пока мисс Линтон бродила по парку и саду, всегда молчаливая и почти всегда в слезах; пока Эдгар запирался среди книг, которых не раскрывал – томясь, как мне думалось, неотступным смутным ожиданием, что Кэтрин, раскаявшись в своем поведении, сама придет просить прощения и мириться; и пока та упрямо постилась, воображая, верно, что Эдгару за столом каждый раз кусок становится поперек горла, оттого что ее нет, и только гордость мешает ему прибежать и броситься ей в ноги, – я занималась своими хозяйственными делами в уверенности, что на Мызе остался только один разумный человек, и человек этот – Эллен Дин.
Я не пыталась утешать барышню или уговаривать госпожу и не обращала большого внимания на вздохи господина, который жаждал услышать хотя бы имя своей леди, если ему не позволяют слышать ее голос.
Я рассудила так: по мне, пусть их обходятся как знают; и хотя все шло с томительной медлительностью, я начинала радоваться забрезжившей, как мне уже думалось, заре успеха.
Миссис Линтон на третий день отперла свою дверь и, так как у нее кончилась вода в графине и в кувшине, потребовала, чтоб ей их опять наполнили и подали миску каши – потому что она, кажется, умирает...
Эти слова, решила я, предназначались для ушей Эдгара; сама я этому ничуть не поверила и, никому ничего не сказав, принесла ей чаю с гренками.
Она стала жадно пить и есть; потом снова откинулась на подушку, со стоном ломая руки.
"Ох, я хочу умереть, – прокричала она, – потому что никому нет до меня дела.
Лучше бы мне было не есть".
Затем, много позже, я услышала ее шепот:
"Нет, я не умру... он будет только рад... он меня совсем не любит... он не пожалеет обо мне!".
– Вам что-нибудь надо, сударыня? – спросила я, все еще сохраняя наружное спокойствие, несмотря на призрачную бледность ее лица и странную порывистость движений.
– Что он делает, этот бесстрастный человек? – спросила она, откинув с изнуренного лица густые, спутанные кудри. – Впал в летаргию или умер?
– Не то и не другое, – ответила я, – если вы спрашиваете о мистере Линтоне.
Он, по-моему, в добром здоровье, хотя и предается своим занятиям больше чем следует: он все время сидит над своими книгами – раз что некому с ним посидеть.
Я не должна была бы так с ней говорить, но ведь я не понимала, в каком она состоянии: я никак не могла отбросить мысль, что нездоровье ее отчасти наигранное.
– Сидит над книгами! – вскричала она в замешательстве. – А я умираю!
Я на краю могилы!
Боже! Да знает ли он, как я изменилась? – продолжала она, глядя на себя в зеркало, висевшее против нее на стене. – Разве это – Кэтрин Линтон?
Он думает, я капризничаю или, может быть, играю.
Объясни ты ему, что это страшно серьезно!
Если еще не поздно, Нелли, помоги мне проверить его истинные чувства, и я сделаю свой выбор; и тогда я сразу умру от голода... – хоть это вовсе не наказание, раз у него нет сердца – или выздоровею и навсегда покину эти места.
Ты сказала правду?
Остерегись солгать!
Ему в самом деле так безразлична моя судьба?
– Оставьте, сударыня, – ответила я, – мистер Линтон понятия не имеет, что вы нездоровы. И, конечно, он ничуть не опасается, что вы уморите себя голодом.
– Ты так думаешь?
А ты не можешь ли сказать ему, что я это сделаю? – заявила она. – Убеди его! Скажи ему это будто от себя: скажи, что ты-де уверена, что я себя уморю!
– Что вы, миссис Линтон, вы забываете, что сегодня за ужином вы с аппетитом поели, – напомнила я. – Завтра вы сами увидите благотворный результат.
– Будь я уверена, что это убьет Эдгара, – перебила она, – я немедленно убила бы себя!
Эти три страшные ночи я ни на миг не сомкнула глаз – и как же я мучилась!
Меня донимали видения, Нелли!
Но я начинаю думать, что ты меня не любишь.
Как нелепо!
Я воображала, что, хотя люди ненавидят друг друга и презирают, меня они не могут не любить.
И вот за несколько часов все они превратились в моих врагов: да, все, я знаю это наверное. Все в этом доме.
Как страшно встречать смерть, когда вокруг холодные лица!
Изабелла – в ужасе и в отвращении, даже в комнату войти побоится, – так страшно ей видеть, как умирает Кэтрин.
А Эдгар будет стоять торжественно рядом и ждать конца; а потом возблагодарит в молитве господа за то, что водворился мир в его доме, и вернется к своим книгам!
В ком есть хоть капля чувства, пусть ответит: что Эдгару в книгах, когда я умираю?
Она не могла мириться с мыслью, которую я ей внушила, – с мыслью о философской отрешенности мистера Линтона.