Поняв, что оплошал, я попытался исправить промах.
Мне бы следовало сообразить, что при такой разнице в возрасте эти двое едва ли были мужем и женой.
Ему лет сорок, пора расцвета духовных сил, когда мужчина редко обольщается надеждой, что девушка пойдет за него по любви: эта мечта становится утехой наших преклонных лет.
А той с виду семнадцать.
Тут меня осенило: верно, этот деревенщина, что сидит со мною рядом, прихлебывает чай из блюдца и берет хлеб немытыми руками, ее муж. Хитклиф-младший, конечно!
Похоронила себя заживо, и вот последствия: девушка бросилась на шею этому мужлану, попросту не зная, что есть на свете люди получше!
И жалко и грустно! Нетрудно понять, как сильно должна была она пожалеть о своем выборе, увидев меня!
Эта мысль покажется, верно, самонадеянной, но нет, такою она не была.
Мой сосед представлялся мне почти отталкивающим; а себе же я знал по опыту, что я довольно привлекателен.
– Миссис Хитклиф приходится мне невесткой, – сказал Хитклиф, подтверждая мою догадку.
При этих словах он метнул странный взгляд в ее сторону – взгляд ненависти; или мышцы его лица устроены иначе, чем у всех людей, и не передают языка души.
– Разумеется, теперь я вижу. Это вы – счастливый обладатель благодетельницы-феи, – заметил я, поворачиваясь к своему соседу.
Ошибка оказалась хуже прежней: юноша побагровел, сжал кулак с явным намерением пустить его в ход.
Но, видимо, одумался и отвел душу, разразившись грубой руганью по моему адресу, которую, однако, я предпочел пропустить мимо ушей.
– Не везет вам с догадками, сэр, – проговорил хозяин, – ни один из нас не имеет счастья обладать вашей доброй феей; ее супруг умер.
Я сказал, что она моя невестка; значит, она была замужем за моим сыном.
– А этот молодой человек...
– Не сын мой, конечно.
Хитклиф опять улыбнулся, словно было слишком смелой шуткой навязать этого медведя ему в сыновья.
– Меня зовут Гэртон Эрншо, – рявкнул юноша, – и советую вам уважать это имя!
– Я отнюдь не выказал неуважения, – сказал я в ответ, посмеявшись в душе над тем, с каким достоинством доложил он о своей особе.
Он глядел на меня слишком долго – я не счел нужным выдерживать его взгляд, боясь, что уступлю искушению отпустить ему пощечину или же громко рассмеяться.
Я чувствовал себя решительно не на месте в этом милом семейном кругу.
Гнетущая атмосфера дома сводила на нет доброе действие тепла и уюта, и я решил быть осторожней и не забредать под эту крышу в третий раз.
С ужином покончили, и, так как никто не проронил ни слова, чтоб завязать разговор, я встал и подошел к окну – посмотреть, не переменилась ли погода.
Печальная была картина: темная ночь наступила до времени, смешав небо и холмы в ожесточенном кружении ветра и душащего снега.
– Вряд ли я доберусь до дому без проводника, – вырвалось у меня. – Дороги, верно, совсем замело. Но даже если б они были расчищены, едва ли я хоть что-нибудь увидал бы на шаг впереди.
– Гэртон, загони овец под навес.
Их засыплет, если оставить их на всю ночь в овчарне. А выход загороди доской, – сказал Хитклиф.
– Как же мне быть? – продолжал я с нарастающим раздражением.
Ответа не последовало; и я, оглядевшись, увидел только Джозефа, несшего собакам ведро овсянки, и миссис Хитклиф, которая склонилась над огнем и развлекалась тем, что жгла спички из коробка, упавшего с камина, когда она водворяла на место банку с чаем.
Джозеф, поставив свою ношу, обвел осуждающим взглядом комнату и надтреснутым голосом проскрипел: – Диву даюсь, что вы себе воображаете: вы будете тут сидеть без дела или баловаться, когда все работают на дворе!
Но вы праздны, как все бездельники, вам говори, не говори, вы никогда не отстанете от дурных обычаев и пойдете прямой дорогой к дьяволу, как пошла ваша мать!
Я подумал было, что этот образчик красноречия адресован мне; и, достаточно уже взбешенный, двинулся на старого негодника с намерением вышвырнуть его за дверь.
Но ответ миссис Хитклиф остановил меня.
– Ты, старый лицемер и клеветник! – вскинулась она. – А не боишься ты, что всякий раз, как ты поминаешь дьявола, он может утащить тебя живьем?
Ты лучше меня не раздражай, старик, или я испрошу для тебя его особой милости, и он заберет тебя к себе.
Стой! Глянь сюда, Джозеф, – продолжала она, доставая с полки узкую продолговатую книгу, в темном переплете, – я покажу тебе, как я далеко продвинулась в черной магии: скоро я буду в ней как дома.
Не случайно околела красно-бурая корова. И приступы ревматизма едва ли посылаются тебе, как дар божий!
– Ох, грешница, грешница! – закряхтел старик. – Избави нас господь от лукавого!
– Нет, нечестивец! Ты – отверженный! Отыди, или я наведу на тебя порчу!
Я на каждого из вас сделала слепки из воска и глины. Первый, кто преступит намеченную мной границу, будет... нет, я не скажу, на что он у меня осужден, это вы увидите сами!
Иди прочь – я на тебя гляжу!
Красивые глаза маленькой ведьмы засверкали притворной злобой, и Джозеф, затрепетав в неподдельном ужасе, поспешил прочь, бормоча на ходу молитвы и выкрикивая: "Грешница, грешница!".
Я думал, что ее поведение было своего рода мрачной забавой; и теперь, когда мы остались вдвоем, попробовал поискать у нее сочувствия в моей беде.
– Миссис Хитклиф, – начал я серьезно, – извините, что я вас тревожу.
Я беру на себя эту смелость, так как уверен, что при такой наружности вы непременно должны обладать добрым сердцем.
Укажите же мне, по каким приметам я найду дорогу. Как мне добраться до дому, я представляю себе не яснее, чем вы, как дойти до Лондона!
– Ступайте той дорогой, которой пришли, – ответила она, спрятавшись в своем кресле со свечою и с раскрытой толстой книгой на коленях. – Совет короткий, но более разумного я вам дать не могу.
– Значит, если вы услышите, что меня нашли мертвым в трясине или в яме, занесенной снегом, ваша совесть не шепнет вам, что в моей смерти повинны отчасти и вы?