– О, если бы мне лежать в моей кровати, в старом доме! – продолжала она с горечью, ломая руки. – И как шумит этот ветер в елях и царапает веткой по стеклам.
Дай мне его почувствовать – он прямо оттуда, с вересковых полей, – дай вдохнуть хоть раз!
Чтоб успокоить ее, я на несколько секунд открыла створку окна; пахнуло холодом; я затворила окно и вернулась на место.
Она лежала тихо, и слезы катились по ее лицу.
Физическое истощение совсем смирило ее дух: наша огненная Кэтрин была теперь точно плаксивый ребенок.
– Давно я здесь заперлась? – спросила она, вдруг оживившись.
– В понедельник вечером, – ответила я, – а сейчас у нас ночь с четверга на пятницу, – вернее сказать, утро пятницы.
– Как? Той же недели? – воскликнула она. – Такой короткий срок?
– Достаточно долгий, если жить одной холодной водой да собственной злостью, – заметила я.
– Право, это как будто совсем немного часов, – пробормотала она с недоверием. – Верно, дольше!
Я помню, я сидела в гостиной после того, как они поссорились, и Эдгар с такой жестокостью вздумал меня раздражать, и я с отчаяния убежала в эту комнату.
Как только я заперла дверь, на меня навалился мрак, и я упала на пол.
Я не могла объяснить Эдгару, как безошибочно я чувствовала, что у меня начинается припадок; что я сойду с ума, если он не перестанет меня дразнить!
Язык уже не слушался меня, и мысли шли вразброд, а он, быть может, и не догадывался, как я страдаю: у меня едва достало сознания, чтоб убежать от него и от его голоса.
Когда я пришла в себя настолько, чтоб видеть и слышать, уже рассветало. Я расскажу тебе, Нелли, все, что я передумала, что приходило мне на ум, снова и снова, пока я не начала опасаться за свой рассудок.
Когда я лежала и голова моя упиралась в эту ножку стола, а глаза смутно различали серый квадрат окна, я думала, что я дома в своей кровати с дубовой панелью; и у меня болит сердце от большой обиды, – а какой, я спросонок не могу вспомнить.
Я гадала и мучилась, соображая, что бы это могло быть, – и вот что удивительно: все последние семь лет моей жизни точно стерло!
Я их не вспоминала, их словно и не было вовсе.
Я снова девочка; отца только что похоронили, и все мое горе из-за того, что по приказу Хиндли меня разлучают с Хитклифом.
Меня уложили спать одну – в первый раз. Проплакав всю ночь, я проснулась от тяжелой дремоты, подняла руку, чтобы раздвинуть загородки кровати, и рука ударилась о доску стола!
Я провела ладонью по ковру, и тогда в памяти вспыхнуло все. Былое горе захлебнулось в моем отчаянии.
Не знаю, почему я чувствовала себя такой бесконечно несчастной: у меня, вероятно, сделалось временное помешательство, потому что никакой причины не было.
Но представь себе, что я, двенадцатилетняя девочка, оторвана от Грозового Перевала, от привычной обстановки и от того, кто был для меня в то время всем на свете, – от Хитклифа, и вдруг превратилась в миссис Линтон, владелицу Мызы Скворцов и жену чужого человека – в изгнанницу, отторгнутую от всего родного, – представь это себе, и перед твоими глазами откроется та пропасть, из которой я силилась выкарабкаться!
Сколько хочешь, качай головой, Нелли, все-таки это ты помогла им столкнуть меня в пропасть!
Ты должна была поговорить с Эдгаром – должна была! – и убедить его, чтобы он от меня отступился!
Ах, я вся горю!
Я хочу в поле!
Хочу снова стать девчонкой, полудикой, смелой и свободной; и смеяться в ответ на обиды, а не сходить из-за них с ума!
Почему я так изменилась? Почему, едва мне скажут слово, кровь закипает во мне адским ключом?
Я уверена, что стала бы вновь самой собою, – только бы мне очутиться среди вереска на тех холмах.
Распахни опять окно – настежь! И закрепи рамы!
Скорей! Что ты стоишь?
– Я не хочу простудить вас насмерть, – ответила я.
– Скажи лучше, не хочешь вернуть мне жизнь! – крикнула она сердито. – Но я не так беспомощна – я открою сама.
И, прежде чем я успела ей помешать, она соскочила с кровати, неверным шагом прошла через всю комнату, распахнула окно и свесилась в него, не обращая внимания на морозный воздух, который свистел над ее плечами, острый, как нож.
Я уговаривала ее и наконец попробовала насильно оттащить.
Но тут же убедилась, что в бреду она куда сильней меня (она, конечно, бредила, это я поняла по всему, что она делала и говорила после).
Луны не было, и все внизу лежало в туманной тьме: ни в одном окошке не горел огонь, ни вдалеке, ни поблизости – везде давно погасили, – а огней Грозового Перевала отсюда и вообще-то не видно, – и все же она уверяла, что различает их свет.
– Смотри! – вскричала она с жаром, – вот моя комната, и в ней свеча, и деревья качаются под окном; и еще одна свеча горит на чердаке у Джозефа.
Джозеф допоздна засиживается, правда?
Он ждет, когда я приду домой и можно будет запереть ворота.
Только ему придется порядком подождать.
Дорога трудна, – как ее одолеть с такою тяжестью на сердце! Да еще, чтоб выйти на дорогу, надо пройти мимо гиммертонской церкви!
Когда мы были вместе, мы никогда не боялись мертвецов; и, бывало, мы, подзадоривая друг друга, станем среди могил и кличем покойников встать из гроба.
А теперь, Хитклиф, когда я тебя на это вызову, достанет у тебя отваги?
Если да, ты – мой!
Я тогда не буду лежать там одна: пусть меня на двенадцать футов зароют в землю и обрушат церковь на мою могилу, я не успокоюсь, пока ты не будешь со мной.
Я не успокоюсь никогда!
Она смолкла и со странной улыбкой заговорила опять:
– Он раздумывает, хочет, чтобы я сама пришла к нему!