Скажите Эдгару, что я отдала бы все на свете, чтобы снова увидеть его... что уже через сутки после моего отъезда сердце мое вернулось на Мызу, и в этот час оно все еще там, полное теплых чувств к нему и Кэтрин!
Однако последовать за своим сердцем я не могу (эти слова подчеркнуты) – ждать меня они не должны; могут строить какие угодно догадки – только пусть не думают, что всему виной мое слабоволие или недостаточная к ним любовь.
Дальнейшее в этом письме для вас одной.
Мне надо спросить вас о двух вещах: во-первых, как вы умудрялись, когда жили здесь, сохранять обычные добрые наклонности, свойственные человеку по природе?
Ни в ком из тех, кем я здесь окружена, я ни разу не встретила чувства, схожего с моими чувствами.
Второй вопрос, очень занимающий меня, таков: впрямь ли мистер Хитклиф человек?
И если да, то не безумен ли он?
А если нет, то кто же он – дьявол?
Не буду говорить вам, по каким причинам я об этом спрашиваю; но заклинаю вас, объясните мне, если можете, за кого я пошла замуж? Только сделаете вы это, когда придете меня навестить; вы должны прийти, Эллен, и как можно скорее.
Не пишите, а зайдите и принесите мне хоть несколько слов от Эдгара.
Теперь послушайте, как меня приняли в моем новом доме, – хоть нужно немало воображения, чтобы я могла так называть Грозовой Перевал.
Не стоит останавливаться на таких пустяках, как недостаток внешних удобств: они занимают мои мысли только в ту минуту, когда я спохватываюсь, что их нет.
Я смеялась бы и плясала от радости, если бы вдруг оказалось, что все мое несчастье заключается в отсутствии комфорта, остальное же – только неправдоподобный сон!
Солнце садилось за Мызой, когда мы повернули к вересковым полям; значит, время близилось к шести часам; и мой спутник задержался на полчаса – осмотреть получше парк и сады, а может быть, и все поместье, – так что было уже темно, когда мы спешились на мощеном дворе вашей фермы, и ваш бывший товарищ, Джозеф, вышел встретить нас при свете маканой свечи.
Скажу к его чести, он это сделал со всей учтивостью.
Прежде всего он поднес свой огарок к моему лицу, неодобрительно сощурил глаз, выпятил нижнюю губу и отвернулся.
Потом принял обоих коней, отвел их на конюшню и вышел снова, якобы затем, чтобы запереть "внешние ворота", – как будто мы живем в старинном замке!
Хитклиф остался поговорить с ним, а я прошла в кухню – грязную, неприбранную дыру; вы, право, не узнали бы ее, так она изменилась с той поры, как была в вашем ведении.
У огня стоял озорной мальчишка крепкого сложения, неопрятно одетый; но глаза его и складка рта напомнили мне Кэтрин.
"Это племянник Эдгара, – подумала я, – значит, некоторым образом и мой; я должна поздороваться с ним за руку и... ну да, поздороваться и поцеловаться.
Следует сразу же установить добрые отношения".
Я подошла и, пытаясь поймать его плотный кулачок, сказала: – Как поживаешь, дружок?
Он ответил выражениями, которых я не поняла.
– Будем друзьями, Гэртон? – снова попробовала я завязать разговор.
Наградой за мою настойчивость были ругань и угроза напустить на меня Удава, если я не отстану.
– Эй, Удав, малыш! – шепнул маленький бездельник, поднимая бульдога, не очень породистого, с его подстилки в углу. – Ну, теперь ты уберешься? – спросил он повелительно.
Мне еще не надоела жизнь, и это побудило меня быть сговорчивей. Я отступила за порог и стала ждать, когда придут другие.
Мистера Хитклифа нигде не было видно; а Джозеф, когда я последовала за ним на конюшню и попросила проводить меня в дом, уставился на меня, что-то проворчал и, сморщив нос, ответил: – Матерь божия!
Доводилось ли когда доброму христианину слышать такое!
Пищит и стрекочет!
Как тут разберешь, что она говорит?
– Я говорю: проводите меня, пожалуйста, в дом! – прокричала я, полагая, что он глух, но все же сильно возмущенная его грубостью.
– Вот еще!
Будто мне и делать больше нечего, – ответил он и продолжал свою работу, время от времени наводя на меня фонарь и с величественным презрением разглядывая мое платье и лицо (платье слишком нарядное, но лицо, несомненно, как раз такое унылое, как мог он пожелать).
Я обошла весь двор и, пробравшись через калитку к другому входу, решилась постучаться в надежде, что выйдет более вежливый слуга.
Наконец мне отворил высокий, изможденный человек без шейного платка и вообще крайне неряшливый с виду; лицо его тонуло в копне косматых волос, свисавших на плечи; и у него тоже глаза были, точно призрачное подобие глаз Кэтрин, но далеко не такие красивые.
– Что вам нужно здесь? – спросил он угрюмо. – Кто вы?
– Раньше меня звали Изабеллой Линтон, – ответила я. – Мы с вами встречались когда-то, сэр.
Недавно я вышла замуж за мистера Хитклифа, и он привез меня сюда – надеюсь, с вашего разрешения.
– Так он вернулся? – спросил пустынник, глядя на меня голодным волком.
– Да, мы только что приехали, – сказала я. – Но он меня оставил у кухонной двери, а когда я хотела войти, ваш сынок вздумал разыграть из себя сторожа и отпугнул меня при помощи бульдога.
– Хорошо, что чертов мерзавец сдержал слово! – проревел мой будущий домохозяин, шаря глазами во мраке позади меня в надежде увидеть Хитклифа; затем он разразился длинным монологом, объясняя с руганью и угрозами, что сделал бы он "с этим дьяволом", если бы тот обманул его.
Я пожалела о своей второй попытке проникнуть в дом и уже почти решилась убежать, пока он не кончил ругаться; но не успела я осуществить свое намерение, как хозяин дома приказал мне войти и, захлопнув за мною дверь, запер ее на засов.
В камине жарко горел огонь, но только отсвет его и освещал всю огромную комнату, пол которой сделался тускло-серым; и блестящие когда-то оловянные блюда, от которых я девочкой, бывало, глаз не могла оторвать, тоже потускнели под слоем пыли.
Я спросила, нельзя ли мне позвать горничную, чтоб она отвела меня в спальню.
Мистер Эрншо не удостоил меня ответом.
Он шагал из угла в угол, заложив руки в карманы и, видимо, совсем забыв о моем присутствии; и он, казалось, так ушел в себя и глядел таким мизантропом, что я не решилась снова обеспокоить его.
Вас не удивит, Эллен, что у меня было очень невесело на душе, когда я сидела – не одна, но хуже, чем одна, – у негостеприимного очага и думала о том, что в четырех милях отсюда стоит мой приветливый дом и в нем все, кто мне дорог на свете; но между нами как будто лежал весь Атлантический океан, а не четыре мили – мне их не перейти!
Я спрашивала у себя самой: куда мне податься, где искать утешения? И среди всех моих горестей (только упаси вас бог передать это Эдгару или Кэтрин) больше всего меня угнетало – знаете что? Отчаянье, что мне не найти никого, кто мог бы или захотел бы стать моим союзником против Хитклифа!
Я почти с радостью ехала на Грозовой Перевал, потому что под его кровом мне не придется быть постоянно один на один с мужем; но Хитклиф знал, среди каких людей нам предстояло жить, и не боялся вмешательства с их стороны.