Я сидела и думала, а время уныло тянулось: пробило восемь часов и девять, а мистер Эрншо все шагал по комнате, уронив голову на грудь, в полном молчании, и только порой у него вырывался стон или злобный возглас.
Я прислушивалась, не раздастся ли в доме женский голос, и предавалась бурному раскаянию и мрачным предчувствиям, которые прорвались наконец безудержным рыданием.
Я сама не замечала, что горюю так открыто, покуда Эрншо не остановил свой размеренный шаг и, став прямо передо мной, воззрился на меня с проснувшимся вдруг любопытством.
Пользуясь его минутным вниманием, я закричала: – Я устала с дороги, я хочу спать!
Где горничная?
Проводите меня к ней, раз она не идет ко мне!
– Горничных у нас нет, – ответил он, – вам придется обслуживать себя самой!
– А где мне лечь? – рыдала я. Усталость и горе так меня придавили, что я забыла думать о своем достоинстве.
– Джозеф отведет вас в комнату Хитклифа, – сказал он. – Отворите эту дверь, он там.
Я уже было пошла, когда вдруг он остановил меня и добавил очень странным тоном: – Заприте, пожалуйста, вашу дверь на ключ и на задвижку. Не забудьте!
– Хорошо! – сказала я. – Но зачем, мистер Эрншо?
Меня не слишком прельщала мысль добровольно запереться с Хитклифом.
– Вот, смотрите! – сказал он в ответ, вытаскивая из жилетного кармана необычайного вида пистолет с прилаженным к стволу обоюдоострым складным ножом. – Это великий искуситель для отчаянного человека, правда?
Я не могу устоять, и каждую ночь поднимаюсь с этой штукой наверх и пробую его дверь.
Если однажды я найду ее открытой, ему конец! Я это делаю неизменно... Хоть каждый раз я за минуту перед тем перебираю сотню доводов, которые должны бы меня остановить, какой-то дьявол толкает меня махнуть на свои штаны и убить врага.
Борись не борись с этим дьяволом, а наступит час, и вся рать ангелов небесных не спасет вашего Хитклифа!
Я с интересом разглядывала пистолет.
Отвратительная мысль возникла у меня: как я буду сильна, если завладею этим оружием!
Я взяла его в руки и потрогала лезвие.
Эрншо, удивленный, следил за выражением, отражавшимся короткую минуту на моем лице: то был не ужас, то была зависть.
Он ревниво выхватил у меня пистолет, закрыл нож и снова спрятал оружие на груди.
– Можете ему рассказать, мне все равно, – заявил он. – Предостерегите его, охраняйте.
Вы, я вижу, знаете, в каких мы с ним отношениях: грозящая ему опасность вас не потрясла.
– Что сделал вам Хитклиф? – спросила я. – Какую нанес он вам обиду, что заслужил такую ненависть?
Не разумней ли было бы предложить ему съехать?
– Нет! – прогремел Эрншо. – Пусть он только заикнется о том, чтоб оставить меня, и он – мертв. Уговорите его это сделать, и вы – его убийца!
Что ж, неужели я должен потерять все без шанса отыграться?
А Гэртону стать нищим?
Проклятье!
Нет, я верну свое: и его золотом я тоже завладею... Потом пролью его кровь! А его душа пойдет в ад!
И ад, когда примет такого постояльца, станет в десять раз черней, чем был!
Вы мне рассказывали, Эллен, про обычаи вашего прежнего господина.
Он явно на грани сумасшествия: во всяком случае был на грани вчера ночью.
Возле него я трепетала от страха, и общество угрюмого невежи-слуги показалось мне предпочтительнее.
Мистер Эрншо снова молча зашагал по комнате, и я, откинув задвижку, проскользнула в кухню.
Джозеф, сгорбив спину, заглядывал в большую кастрюлю, качавшуюся над огнем; а на скамье возле него стояла деревянная миска с овсяной крупой.
Вода в кастрюле закипала, и он повернулся, чтобы запустить руку в миску. Я сообразила, что это варится ужин, и так как я проголодалась, то решила сделать его съедобным; итак, я резко крикнула:
– Овсянку сварю я! – и, отодвинув от него посудину, стала снимать с себя шляпу и амазонку. – Мистер Эрншо, – продолжала я, – предлагает мне самой себя обслуживать: я готова.
Я не собираюсь разыгрывать среди вас госпожу, я боюсь, что иначе умру тут с голоду.
– Боже милосердный! – заворчал он, усаживаясь и поглаживая свои полосатые чулки от колен до щиколоток. – Ежели тут начнутся новые распорядки, когда я еле-еле приладился к двум хозяевам... ежели посадят мне на голову еще и хозяйку, – похоже на то, что пора отсюда выметаться.
Не думал я дожить до такого дня, когда мне придется уходить с обжитого места, да сдается, этот день недалек!
Его причитания оставались без ответа: я быстро приступила к работе, вспоминая со вздохом то время, когда она была бы для меня веселой забавой; но пришлось поскорей отогнать эти мысли.
Они меня наводили на воспоминания о прежнем счастье, и чем сильней была опасность воскресить перед собой его картины, тем быстрей вертела я в кастрюле ложкой и тем чаще подсыпала в воду пригоршни крупы.
Джозеф с возраставшим возмущением следил за моей стряпней.
– Ну-ну! – восклицал он. – Сегодня, Гэртон, ты не станешь есть за ужином кашу: в ней будут только комья с мой кулак величиной.
Ну вот, опять!
Я бы на вашем месте бухнул туда все сразу – с чашкой вместе.
Так! Теперь только снять с огня, и готово!
Тяп да ляп!
Счастье еще, что не вышибли дна в котелке!