Овсянка моя, признаюсь, была сыровата, когда ее разлили по тарелкам; их поставили четыре и принесли из коровника большую кринку парного молока на целый галлон, которую Гэртон придвинул к себе и начал, расплескивая, лакать из нее.
Я возмутилась и потребовала, чтоб ему налили его порцию в кружку, потому что мне будет противно пить из сосуда, с которым так неопрятно обращаются.
Старый грубиян счел нужным обидеться на меня за мою брезгливость: он несколько раз повторил, что мальчик такой же благородный, как я, и такой же здоровый, и его, Джозефа, удивляет, с чего это я "так о себе воображаю".
Между тем маленький негодяй продолжал лакать и косился на меня с вызывающим видом, пуская слюни в кувшин.
– Я пойду ужинать в другую комнату, – сказала я. – Есть у вас тут гостиная? – Гостиная? – ухмыльнулся слуга. – Гостиная!
Нет, гостиных у нас нет.
Если наше общество вам не по нраву, сидите с хозяином; а если вам не по нраву его общество, сидите с нами.
– Так я пойду наверх, – ответила я. – Отведите меня в какую-нибудь комнату.
Я поставила свою тарелку на поднос и пошла принести еще молока.
Сердито ворча, Джозеф встал и поплелся впереди меня: мы поднялись на чердак; он открывал то одну, то другую дверь, заглядывая в помещения, мимо которых мы проходили.
– Вот вам комната, – сказал он наконец, толкнув не дверь, а расшатанную доску на петлях. – Здесь достаточно удобно, чтобы скушать тарелку каши.
В углу тут куль пшеницы, грязноватый, правда. Если вы боитесь запачкать ваше пышное шелковое платье, постелите сверху носовой платок.
"Комната" оказалась просто чуланом, где сильно пахло солодом и зерном; полные мешки того и другого громоздились вокруг, оставляя посередине широкое свободное пространство.
– Что вы, право! – вскричала я, с возмущением повернувшись к нему, – здесь же не спят.
Я хочу видеть свою спальню. – Спальню? – переспросил он насмешливо. – Вы видели все спальни, какие тут есть, – вон моя.
Он указал на второй чулан, отличавшийся от первого только тем, что стены его были не так заставлены и в одном углу стояла большая, низкая, без полога кровать, застланная в ногах синим одеялом.
– На что мне ваша, – возразила я. – Полагаю, мистер Хитклиф не живет под самой крышей?
– А! Вы хотите в комнату мистера Хитклифа? – вскричал он, точно сделав новое открытие. – Так бы сразу и сказали! Я бы тогда прямо, без околичностей ответил вам, что ее-то вам видеть никак нельзя, – он, к сожалению, держит ее на запоре, и никто туда не суется – только он один.
– Милый у вас дом, Джозеф, – не сдержалась я, – и приятные живут в нем люди! Наверно, все безумие, сколько есть его на свете, вселилось в мою голову в тот день, когда я надумала связать с ними свою судьбу!
Впрочем, сейчас это к делу не относится. Есть же еще и другие комнаты.
Ради бога, не тяните и где-нибудь устройте меня.
Он не ответил на эту просьбу, только заковылял уныло вниз по деревянным ступенькам и остановился перед комнатой, которая – как я поняла по тому, как он медлил, и по мебели в ней – была лучшей в доме.
Здесь лежал ковер: хороший ковер, но рисунок исчез под слоем пыли; перед камином – резной экран, изодранный в лохмотья, красивая дубовая кровать современного стиля с пышным малиновым пологом из дорогой материи, но он, очевидно, подвергся грубому обращению: драпировка висела фестонами, содранная с колец, и металлический прут, на котором он держался, прогнулся с одного конца в дугу, так что материя волочилась по полу.
Стулья тоже пострадали – некоторые очень сильно, и глубокие зарубки повредили обшивку стен.
Набравшись смелости, я приготовилась войти и расположиться здесь, когда мой глупый проводник объявил: "Это спальня хозяина".
Ужин мой тем временем простыл, аппетит исчез, а мое терпение истощилось.
Я потребовала, чтобы мне немедленно отвели место и дали возможность отдохнуть.
– Какого черта вам надо? – начал старый ханжа. – Господи, прости помилуй!
В какое пекло прикажете вас свести, бестолковая вы надоеда!
Вы видели все, кроме комнатенки Гэртона.
Больше в доме нет ни единой норы, где можно лечь.
Я так была зла, что швырнула на пол поднос со всем, что на нем стояло; потом села на верхнюю ступеньку лестницы, закрыла руками лицо и расплакалась.
– Эх, эх! – закряхтел Джозеф. – Куда как разумно, мисс Кэти! Куда как разумно, мисс Кэти!
Вот придет сейчас хозяин и споткнется о разбитые горшки, и тогда мы кое-что услышим: нам скажут, чего нам ждать.
Сумасбродная негодница! Вот накажут вас за это до самого рождества – и по заслугам; в глупой злобе кидать под ноги драгоценные божьи дары!
Но если я хоть что-нибудь смыслю, недолго вам куражиться.
Вы думаете, Хитклиф потерпит этакое своеволие?
Хотел бы я, чтобы он поймал вас на такой проделке.
Ох, как хотел бы!
Не переставая ругаться, он побрел в свою берлогу и унес с собою свечу. Я осталась в темноте.
Раздумье, пришедшее вслед за моим глупым поступком, заставило меня признаться, что надо смирить свою гордость, обуздать бешенство и постараться устранить его последствия.
Тут явилась неожиданная помощь в образе Удава, в котором я признала теперь сына нашего старого Ползуна: свое щенячье детство он провел в Скворцах и был подарен моим отцом мистеру Хиндли.
Пес, кажется, тоже меня узнал: он ткнулся мордой прямо мне в нос – в знак приветствия, а потом стал торопливо подъедать овсянку, пока я ощупывала ступеньку за ступенькой, собирая черепки, и носовым платком стирала с перил брызги молока.
Едва мы закончили свои труды, как я услышала шаги Эрншо в коридоре; мой помощник поджал хвост и прижался к стене; я прошмыгнула в ближайшую дверь.
Собаке так и не удалось избежать столкновения с хозяином – как я догадалась по ее стремительному бегу с лестницы и протяжному жалобному вою.
Мне посчастливилось больше: тот прошел мимо, открыл дверь в свою комнату и там заперся.
Сразу после этого вошел Джозеф с Гэртоном – уложить мальчика спать.
Я, оказывается, нашла прибежище в комнате Гэртона, и старик, увидев меня, сказал: – Надо думать, хватит места в доме для обеих – для вас и для вашей спеси.
Тут просторно, можете располагаться, и господь бог – увы! – будет третьим в столь дурном обществе!
Я с радостью воспользовалась предложением, и, бросившись в кресло у камина, в ту же минуту стала клевать носом и заснула.