Из жалости и милосердия!
Посадите дуб в цветочном горшке и ждите, что он у вас разрастется, – вот так же Эдгар Линтон может ждать, что она у него не зачахнет на скудной почве его пошлой заботливости!
Давай договоримся сразу. Хочешь ли ты остаться здесь – и чтобы я проложил себе дорогу к Кэтрин, несмотря на все сопротивление Линтона с его лакеями?
Или ты будешь мне другом, как была до сих пор, и выполнишь то, чего я требую?
Решай! Потому что мне не к чему медлить хоть минуту, если ты в упрямой злости стоишь на своем!
И вот, мистер Локвуд, я спорила и пеняла ему и двадцать раз отказывалась наотрез, но в конце концов он вынудил меня уступить.
Я взялась доставить от него письмо моей госпоже и обещала, если та согласна, дать ему знать о первой же отлучке Линтона, и он тогда придет и проникнет в дом, как сам сумеет, я на это время уйду и всю остальную прислугу тоже куда-нибудь ушлю.
Хорошо это было или дурно?
Боюсь, что дурно, хоть и неизбежно.
Я думала, что своим потворством предупреждаю новый взрыв; и еще я думала, что, может быть, встреча произведет благотворный кризис в душевной болезни Кэтрин. К тому же я помнила строгий запрет мистера Эдгара являться к нему опять с докладами, и я старалась унять все тревоги совести, повторяя себе вновь и вновь, что если и можно – по суровому суду – усмотреть в моих действиях обман доверия, то я прибегаю к такому обману в последний раз.
Все же обратная дорога была для меня тяжелей, чем дорога на Перевал; и пришлось мне преодолеть немало дурных предчувствий, пока я решилась вручить миссис Линтон письмо.
Но Кеннет уже здесь. Я сойду вниз и скажу ему, что вам полегчало.
Мояистория, как мы тут говорим, тягомотная , – ее хватит с лихвой еще наодно утро.
Тягомотная и мрачная, размышлял я, когда добрая женщина отправилась принимать врача; и не совсем такая, какую избрал бы я для развлечения.
Но все равно!
Я выжму целебное лекарство из горьких трав миссис Дин; и прежде всего, скажу я себе, – остерегайся очарования, затаившегося в сверкающих глазах Кэтрин Хитклиф.
В хорошую я попаду передрягу, если отдам сердце этой молодой особе и дочка окажется вторым изданием своей мамаши!
15
Прошла еще неделя, и я на много дней приблизился к выздоровлению и к весне!
Теперь я знаю всю историю моего соседа – в несколько присестов, в часы, урываемые от более важных занятий, ключница довела свою повесть до конца.
Буду продолжать собственными ее словами, только более сжато.
В общем, она отличная рассказчица, едва ли я мог бы улучшить ее слог.
– Вечером, – рассказывала она, – то есть на исходе того дня, когда я побывала на Грозовом Перевале, – я знала наверное, как если б видела его воочию, что мистер Хитклиф где-то здесь, поблизости, и я остерегалась выходить, потому что его письмо еще лежало у меня в кармане, и не хотела я, чтоб меня опять стращали и мучили.
Я решила не отдавать письма, пока мистер Линтон куда-нибудь не уйдет, потому что я не могла угадать наперед, как оно подействует на Кэтрин.
Прошло три дня, а оно все еще не попало к ней в руки.
Четвертый день пришелся на воскресенье, и, когда все у нас пошли в церковь, я отнесла письмо в комнату больной.
Оставался только еще один лакей, который охранял со мною дом, и, пока шла служба, мы обыкновенно держали двери на запоре. Но на этот раз погода была такая теплая и приятная, что я раскрыла их настежь; а чтоб верней исполнить свою задачу, я – зная, кто может прийти, – сказала лакею, что госпоже очень захотелось апельсинов, так пусть он сбегает в деревню и раздобудет хоть несколько штук – заплатим, мол, завтра.
Он ушел, и я поднялась наверх.
Миссис Линтон сидела, как всегда, в свободном белом платье, с легкой шалью на плечах в нише раскрытого окна.
Ей в начале болезни подстригли ее густые и длинные волосы, и теперь она убирала их в простую прическу с естественными локонами на висках и на шее.
Внешний облик ее изменился, как я сказала Хитклифу; но когда она бывала тиха, в изменившихся чертах ее чудилась неземная красота.
Огонь в ее глазах сменила мягкая, мечтательная грусть; создавалось впечатление, что они не глядят на окружающее: взор их, казалось, был устремлен всегда вперед – далеко-далеко, вы сказали бы, в нездешний мир.
И бледность лица (теперь, когда она поправилась и пополнела, оно уже не казалось изнуренным), и странное его выражение, вызванное умственным расстройством, – все это, хоть и выдавало печальную свою причину, было все-таки трогательно и пробуждало еще больше участия к ней. В моих глазах и, думается, в глазах каждого, кто ее видел, эти признаки неизменно опровергали всякое существенное доказательство выздоровления и налагали на нее печать обреченности.
Раскрытая книга лежала перед ней на подоконнике, и еле уловимый ветерок время от времени переворачивал страницы.
Я думаю, книгу положил здесь Линтон, потому что Кэтрин никогда не пробовала развлечься чтением или другим каким-либо делом, и господин убил немало времени, пытаясь занять ее внимание чем-нибудь таким, что раньше ее интересовало.
Она понимала его намерение и, если бывала в добром настроении, спокойно сносила его старания и только давала понять, что они бесполезны, подавляя изредка усталый вздох и пресекая их наконец поцелуем и самой печальной улыбкой.
В других случаях она, бывало, нетерпеливо отвернется и закроет руками глаза, а то и злобно оттолкнет Эдгара: и тогда он уходил и оставлял ее, потому что знал, что ничем не поможет.
Еще не отзвонили колокола гиммертонской церкви, и доносился из долины мягкий ласкающий шум полноводного ручья.
Весною рокот ручья был приятной заменой еще не народившемуся шелесту листвы, который летом, когда деревья одевались зеленью, заглушал эту музыку в окрестностях Мызы.
На Грозовом Перевале шум ручья всегда был слышен в тихие дни после сильного таяния или в пору непрестанных дождей.
Кэтрин, слушая его, думала о Грозовом Перевале, если только она вообще о чем-либо думала и что-нибудь слушала; у нее был все тот же отсутствующий, блуждающий взгляд, и, казалось, она едва ли узнает окружающее посредством зрения или слуха.
– Вам письмо, миссис Линтон, – сказала я, бережно вкладывая листок в ее руку, покоившуюся на колене. – Вы должны прочитать его сейчас же, потому что требуется ответ.
Хотите, я взломаю печать?
– Да, – ответила она, глядя по-прежнему вдаль.
Я распечатала письмо, оно было совсем коротенькое.
– А теперь, – продолжала я, – прочтите.
Она отняла руку, и письмо упало.
Я подняла его, положила ей на колени и ждала, когда ей вздумается глянуть вниз; но она так долго не опускала глаз, что я в конце концов снова заговорила сама: – Прочитать вам, сударыня?
Оно от мистера Хитклифа.
Ее лицо дрогнуло, отразив смутный отсвет воспоминания и мучительную попытку собраться с мыслями.