Затем она взяла в руки листок и, казалось, пробежала его взглядом; и когда увидела подпись, вздохнула. Но все же я поняла, что написанное не дошло до нее, потому что на мое пожелание услышать ответ она только указала на подпись и остановила на мне печальный и жадно-пытливый взгляд.
– Он хочет вас видеть, – сказала я, угадав, что ей нужен толкователь. – Сейчас он в саду и с нетерпением ждет, какой я принесу ему ответ.
Еще не досказав, я увидела, как внизу большая собака, лежавшая на солнышке в траве, наставила уши, точно собираясь залаять, потом опустила их и завиляла хвостом, возвещая приближение кого-то, кто не был для нее чужим.
Миссис Линтон наклонилась вперед и слушала, затаив дыхание.
Через минуту в передней послышались шаги. Распахнутая дверь оказалась слишком сильным искушением для Хитклифа, он не устоял и вошел: возможно, он думал, что я отступилась от своего обещания, и потому решил положиться на собственную отвагу.
Кэтрин глядела неотступно и жадно на дверь в коридор.
Гость ошибся было комнатой; она кивнула мне, чтобы я впустила его, но, раньше чем я дошла до порога, он отыскал нужную дверь и мгновением позже был рядом с Кэтрин и сжимал ее в объятиях.
Добрых пять минут он не говорил ни слова и не размыкал объятий, и за это время он, верно, подарил ей больше поцелуев, чем за всю их прежнюю жизнь. Прежде моя госпожа всегда целовала его первая. И я видела ясно: он еле смеет заглянуть ей в лицо от нестерпимой тоски!
Только раз посмотрев на нее, он, как и я, уже не сомневался, что нет никакой надежды на выздоровление хотя бы со временем, – она обречена, она скоро умрет!
– Кэти!
Жизнь моя! Как могу я это выдержать? – были его первые слова, прозвучавшие откровенным отчаянием.
И он глядел на нее так пристально и серьезно, что мне казалось, от одной напряженности взгляда должны выступить слезы на его глазах; но глаза горели мукой – в них не было слез.
– Ну, что еще? – сказала Кэтрин, откинувшись в кресле и сама устремив на Хитклифа взгляд из-под насупившихся вдруг бровей: ее настроения непрестанно колебались в быстрой смене капризов. – Ты и Эдгар, вы разбили мне сердце, Хитклиф!
И оба вы приходите ко мне плакаться о том, что сами натворили, – будто жалеть надо вас !
Не хочу я тебя жалеть, не хочу!
Ты меня убил – и это, кажется, пошло тебе впрок.
Какой ты крепкий!
Сколько лет ты собираешься прожить после того, как меня не станет?
Чтобы обнять ее, Хитклиф стал на одно колено; теперь он попробовал подняться, но она схватила его за волосы и не пускала.
– Я хотела бы держать тебя так, – продолжала она с ожесточением, – пока мы оба не умрем!
Как бы ты ни страдал, мне было бы все равно.
Мне нет дела до твоих страданий.
Почему тебе не страдать?
Ведь я же страдаю!
Ты забудешь меня?
Будешь ты счастлив, когда меня похоронят?
Ты, может быть, скажешь через двадцать лет:
"Вот могила Кэтрин Эрншо.
Когда-то давным-давно я ее любил и был в отчаянии, что потерял ее; но это прошло.
С тех пор я любил многих других; мои дети мне дороже, чем была она; и на смертном одре я не стану радоваться, что иду к ней; я стану печалиться, что разлучаюсь с ними!".
Скажешь, Хитклиф, да?
– Ты хочешь замучить меня, чтобы я, как ты, потерял рассудок! – вскричал он, высвобождая свои волосы и скрежеща зубами.
Вдвоем они представляли для равнодушного наблюдателя странную и страшную картину.
Кэтрин недаром полагала, что рай был бы для нее страной изгнания, если только, расставшись со смертным телом, она не отрешилась бы и от своего нравственного облика.
Сейчас ее лицо, белое, с бескровными губами и мерцающим взором, выражало дикую мстительность; в зажатых пальцах она держала клок вырванных волос.
А Хитклиф, когда поднимался, одной ладонью уперся в пол, а другой стиснул ее руку у запястья; и так мало было у него бережности к больной, что, когда он разжал пальцы, я увидела четыре синих отпечатка на бесцветной коже.
– Или ты одержима дьяволом, – сказал он гневно, – что так со мной говоришь, умирая?
Подумала ли ты о том, что все эти слова останутся выжженными в моей памяти и после, когда ты покинешь меня? Они будут въедаться все глубже – до конца моих дней!
Ты лжешь – и знаешь сама, что лжешь, когда говоришь, что я тебя убил. И ты знаешь, Кэтрин, что я скорее забуду себя самого, чем тебя!
Разве не довольно для твоего бесовского себялюбия, что, когда ты уже обретешь покой, я буду корчиться в муках ада?
– Не будет мне покоя, – простонала Кэтрин, возвращенная к чувству телесной слабости сильным и неровным биением сердца: от чрезмерного возбуждения сердце так у нее заколотилось, что это было и слышно и видно.
Она ничего не добавила, пока приступ не миновал; потом заговорила вновь, уже более мягко: – Я не желаю тебе мучиться сильней, чем я сама, Хитклиф.
Я желаю только, чтобы нас никогда не разлучали. И если какое-нибудь мое слово будет впоследствии тебя терзать, думай, что я под землею испытываю те же терзания, и ради меня самой прости меня!
Подойди и стань опять на колени!
Ты никогда в жизни не делал мне зла.
Нет. И если ты питаешь ко мне злобу, мне это будет тяжелее вспоминать, чем тебе мои жестокие слова!
Ты не хочешь подойти?
Подойди!
Хитклиф подступил сзади к ее креслу и наклонился над нею, но так, чтобы ей не было видно его лица, мертвенно-бледного от волнения.
Она откинулась, стараясь заглянуть ему в лицо. Он не дал: резко повернувшись, отошел к камину и молча там стоял спиною к нам.