Впоследствии мы искупили наше небрежение; однако начало ее жизни было таким же одиноким, каким будет, верно, и конец.
Следующее утро – яркое и веселое на дворе – прокралось, смягченное шторой, в безмолвную комнату и залило кровать и тело на кровати мягким, нежным светом.
Эдгар Линтон сидел, склонив голову на подушку и закрыв глаза.
Его молодое и красивое лицо было почти так же мертвенно, как лежавшее рядом; и почти такое же застывшее: только у него это была тишина исчерпавшей себя тоски, а у нее тишина полного мира.
Лоб ее был гладок, веки сомкнуты, губы даже хранили улыбку; ангел небесный не мог быть прекрасней.
И меня охватило то же бесконечное спокойствие, в каком лежала она: никогда мои мысли не были так благоговейны, как теперь, когда я глядела на этот тихий образ невозмутимого божественного покоя.
Я невольно подумала словами, сказанными ею за несколько часов перед тем:
"Невообразимо далеко от нас – и высоко над нами...".
На земле ли он еще, ее дух, или уже на небе, примиренный с богом?
Не знаю, может быть, странность у меня такая, но я редко испытываю иное чувство, кроме счастья, когда сижу над покойником, – если только со мною не делит эту скорбную обязанность кто-нибудь из его близких, бурно убивающийся или застывший в безнадежной тоске.
Я вижу тогда успокоение, которое не нарушат силы земли и ада, и преисполняюсь веры в бесконечное безоблачное будущее – вечный мир, куда вступает душа, мир, где жизнь безгранична в своей длительности, и любовь в своем сострадании, и радость в своей полноте.
Я отметила на этот раз, как много эгоизма в любви – даже такой, как любовь мистера Линтона, – если он так сокрушается о блаженном конце Кэтрин!
Что и говорить, при жизни она была своенравна и нетерпелива и, пожалуй, можно было сомневаться, заслужила ли она в конце концов тихую гавань.
Позже, когда пришла пора для холодного размышления, в этом можно было сомневаться – но не тогда, не сидя над телом умершей.
Оно утверждало свой покой, казавшийся залогом вечного покоя для обитавшей в нем прежде души.
– Как вы думаете, сэр, достигают такие люди счастья на том свете?
Я много бы дала, чтоб узнать.
Я уклонился от ответа на вопрос миссис Дин, прозвучавший для меня несколько еретически.
Она продолжала: – Проследив жизнь Кэтрин Линтон, боюсь, мы не вправе думать, что она его достигла. Но оставим ее с тем, кто ее сотворил.
Мой господин как будто уснул, и когда рассвело, я решилась оставить комнату и пойти подышать свежим воздухом.
Слуги полагали, что я вышла стряхнуть с себя сонливость после затянувшегося ночного дежурства; на самом деле моей главной целью было повидаться с мистером Хитклифом.
Если он всю ночь простоял под лиственницами, вряд ли он слышал переполох на Мызе; разве что заметил конного гонца, отправленного в Гиммертон.
Если он подходил ближе, то мог догадаться по перебегающим огням и по частому хлопанью наружных дверей, что в доме неблагополучно.
Я и желала и боялась найти его.
Я понимала, что страшную новость необходимо сообщить, и хотелось поскорей с этим покончить; но как приступить, я не знала.
Он был там – верней, на несколько ярдов дальше, в парке: стоял, с непокрытой головой, прислонившись к старому ясеню, и волосы его намокли от росы, которая скопилась на ветвях, в полураспустившихся почках и падала вокруг звонкой капелью.
Видно, он долго простоял таким образом, потому что я приметила двух дроздов, круживших в трех футах от него: они хлопотливо вили гнездо и не обращали внимания на человека, точно это стояла колода.
При моем приближении они улетели, и он поднял глаза и заговорил. – Она умерла! – сказал он. – Я ждал тебя не для того, чтобы это услышать.
Спрячь свой платок – не распускай ты нюни передо мной.
К черту вас всех! Ей не нужны ваши слезы.
Я плакала больше о нем, чем о ней: мы порой жалеем людей, которые не знают жалости ни к себе, ни к другим.
Едва глянув ему в лицо, я поняла, что он знает о катастрофе; и у меня явилась нелепая мысль, что сердце его сокрушено и он молится, потому что губы его шевелились, а глаза смотрели в землю.
– Да, она умерла! – ответила я, подавляя рыдания и вытирая глаза. – Вознеслась на небо, я надеюсь, где мы – каждый из нас – можем встретиться с нею, если примем, как должно, предостережение, и оставим дурные свои пути, и пойдем по стезе добра.
– Значит, она "приняла, как должно, предостережение"? – сказал Хитклиф и попробовал усмехнуться. – Умерла, как святая?
Расскажи мне всю правду, как это было.
Как умерла...
Он силился произнести имя, но не мог. И, сжав губы, молча боролся с затаенной мукой, в то же время отвергая мое сострадание твердым и злобным взглядом.
– Как она умерла? – проговорил он наконец, вынужденный при всей своей стойкости опереться спиной о ствол, потому что, как он ни боролся, он весь дрожал – до кончиков пальцев.
"Несчастный! – подумала я. – У тебя то же сердце, те же нервы, что и у всякого другого!
К чему ты хлопочешь скрывать их?
Бога не ослепит твоя гордость!
Ты искушаешь его терзать их до тех пор, пока он не исторгнет у тебя постыдного крика боли!"
– Тихо, как ягненок... – ответила я вслух. – Она вздохнула и вытянулась, точно младенец, когда он пробуждается и тут же опять засыпает. А через пять минут я почувствовала, что сердце ее только чуть встрепенулось – и все!
– И... и она ни разу не позвала меня? – спросил он, не вдруг решившись, точно боялся, что в ответ на вопрос последуют подробности, слушать которые будет нестерпимо.
– Госпожа так и не приходила в сознание, – сказала я. – С той минуты, как вы ушли от нее, она никого не узнавала.
Она лежит со светлой улыбкой на лице; в своих последних мыслях она возвращалась к милым детским дням.
Ее жизнь окончилась тихим сном – дай ей боже проснуться так же безмятежно в другом мире!
– Дай ей боже проснуться в мучениях! – прокричал он со страшной силой, и топнул ногой, и застонал в неожиданном приступе неукротимой страсти. – Она так и осталась обманщицей!
Где она?
Не там – не на небе... и не погибла – так где же?