Его противник упал без чувств от боли и потери крови, хлеставшей из артерии или крупной вены.
А негодяй пинал его, и топтал, и бил затылком о пол, в то же время удерживая меня одной рукой, чтобы я не побежала за Джозефом.
Он проявил сверхчеловеческое самоотречение, не позволив себе прикончить Хиндли. Наконец он унялся, перевел дух и втащил безжизненное с виду тело на скамью.
Затем он отодрал рукав от кафтана мистера Эрншо и со скотской грубостью перевязал ему рану; при этом он плевался и ругался так же рьяно, как перед тем пинал.
Я же, как только он меня отпустил, не теряя времени, разыскала старика, и тот, когда до него дошел смысл моего сбивчивого рассказа, бросился вниз – задыхаясь, потому что бежал он через две ступеньки. – Что нам теперь делать? Что делать? – Что делать?! – прогремел Хитклиф. – Твой хозяин сошел с ума; и если он не помрет через месяц, я его отправлю в сумасшедший дом.
Какого черта ты вздумал запирать от меня дверь, беззубая собака?
Нечего тут мямлить и чавкать.
Поди сюда, я не намерен нянчиться с ним.
Смой эту пакость, да поосторожней, не оброни искру со свечки – тут больше водки, чем чего другого. – Вы, стало быть, покушались совершить над ним смертоубийство? – заголосил Джозеф, в ужасе воздев к потолку глаза и руки. – Виданное ли это дело?
Да рассудит бог...
Хитклиф пихнул его на колени в лужу крови и швырнул ему полотенце; но тот и не думал вытирать, сложил ладони и забубнил молитву, такую нелепо-напыщенную, что я громко рассмеялась.
Я была в том состоянии духа, когда всякий пустяк поражает: в самом деле, я вела себя так безрассудно, как иной преступник у подножия виселицы. – Эге! Я чуть не забыл о вас, – сказал мой тиран. – Это вам надо делать.
На колени!
Вы были в заговоре с ним против меня – ведь были, ехидна?
Вытирайте же, это работа как раз для вас!
Он тряс меня так, что у меня стучали зубы, и поставил меня на колени рядом с Джозефом, который продолжал молиться, потом встал, божась, что сейчас же отправится в Скворцы: мистер Линтон – судья, и, пусть бы у него умерло пятьдесят жен, он должен провести следствие.
Старик так упрямо стоял на своем, что Хитклиф посчитал уместным допросить меня о случившемся; он стоял надо мной, полыхая злобой, потому что я неохотно отвечала на его вопросы.
Положено было немало труда, пока старик убедился, что не Хитклиф был зачинщиком, тем более что тот едва вытягивал у меня ответы.
Между тем мистер Эрншо вскоре подал признаки жизни; Джозеф поспешил влить в него изрядную дозу спирта, и это лекарство сразу вернуло несчастному сознание и способность двигаться.
Хитклиф, видя, что Эрншо не подозревает, какому обращению подвергся, пока лежал без чувств, объявил ему, что он-де мертвецки пьян; и добавил, что не собирается взыскивать с него за его недопустимое поведение, но советует ему лечь спать.
К моей радости, дав этот разумный совет, он оставил нас, а Хиндли растянулся перед очагом.
Я пошла к себе, сама не веря, что так легко отделалась.
Сегодня утром, когда я спустилась вниз – около половины двенадцатого, – мистер Эрншо сидел у огня совсем больной; его злой гений, почти такой же испитой и мертвенно-бледный, стоял, прислонившись к камину.
Никто, по-видимому, не хотел обедать, я ждала и, когда все на столе простыло, принялась за обед одна.
Ничто не мешало мне есть с аппетитом, и я с чувством удовлетворения и превосходства поглядывала на безмолвных свидетелей моей трапезы и с приятностью ощущала, что совесть моя спокойна.
Пообедав, я решилась на необычную вольность – пристроилась у огня: обошла кругом кресло мистера Эрншо и присела рядом на корточках.
Хитклиф не глядел в мою сторону, и я снизу смотрела на него, наблюдая за его лицом так безбоязненно, как если б оно обратилось в камень.
На лбу его, казавшемся мне когда-то необыкновенно мужественным, а теперь сатанинским, лежало черное облако; его глаза, глаза василиска, померкли от бессонницы, а может быть, от слез – ресницы были влажны; губы расстались с жестокой усмешкой, и на них запечатлелось выражение несказанной печали.
Будь это кто другой, я склонила бы голову перед таким горем.
Но это был он, и я радовалась; и пусть неблагородно оскорблять павшего врага, я не могла упустить эту возможность и не ужалить его: только в минуту его слабости я могу отплатить ему злом за зло.
– Фи, барышня! – перебила я. – Можно подумать, что вы никогда в жизни не раскрывали Евангелия.
Если бог поражает ваших врагов, этого должно быть достаточно для вас.
И низко и самонадеянно прибавлять от себя мучения к тем, которые посылает он.
– Вообще-то я и сама так думаю, Эллен, – продолжала она, – но какая мука, выпавшая Хитклифу, может мне доставить удовлетворенье, если он терпит ее не от моей руки?
По мне, пусть лучше он страдает меньше, но чтобы я была причиной его страдания и чтобы он это знал.
О, у меня большой к нему счет!
Только при одном условии этот человек может надеяться на мое прощение: если я смогу взыскать око за око и зуб за зуб; отплатить за каждую пытку пыткой – унизить его, как унижена я.
Он первый начал наносить обиды, пусть же первый взмолится о пощаде! А тогда... тогда, Эллен, я, возможно, проявлю великодушие.
Но и думать нечего, что я когда-нибудь буду отомщена, – значит, я не могу его простить.
Хиндли попросил пить, и я подала ему стакан воды и спросила, как он себя чувствует. – Мне не так скверно, как я желал бы, – ответил он. – Но стоит мне протянуть руку, и каждая частица моего тела так болит, точно я дрался с целым полком чертей! – Да, немудрено, – добавила я. – Кэтрин, бывало, хвасталась, что она вам "оградой от телесного ущерба": этим она хотела сказать, что некоторые особы не смеют вас задевать из боязни оскорбить ее.
Хорошо, что люди не встают на самом деле из могилы, а не то прошлой ночью ей пришлось бы сделаться свидетельницей отвратительной сцены!
Нет на вас синяков? Грудь и плечи у вас не изодраны? – Не знаю, – ответил он. – Но почему вы спрашиваете?
Он посмел бить меня, когда я упал? – Он вас пинал, и топтал, и колотил вас головой о пол, – сказала я шепотом. – С пеной у рта – точно хотел рвать вас зубами; потому что он только наполовину человек, даже меньше, – остальное в нем от дьявола.
Мистер Эрншо стал снизу, как и я, следить за лицом нашего общего врага, который ушел в свое страдание и не сознавал, казалось, ничего вокруг: чем дольше стоял он, тем яснее черты его лица выдавали черноту его помыслов. – О, если бы небо дало мне силу задушить его в моей предсмертной судороге, я пошел бы с радостью в ад, – простонал Хиндли и рванулся встать, но в отчаянии снова упал в кресло, убедившись, что сейчас не в силах бороться. – Нет, довольно, что он убил вашу сестру, – сказала я громко. – В Скворцах все знают, что она была бы сейчас жива, если бы не мистер Хитклиф.
Его ненависть, пожалуй, предпочтительней его любви.
Когда я вспоминаю, как все мы были счастливы – как счастлива была Кэтрин до его приезда, – я готова проклясть тот день!
По всей вероятности, Хитклифа больше поразила правда, заключавшаяся в сказанном, чем злоба говорившей.
Его внимание, я видела, пробудилось, потому что из глаз его закапали в пепел слезы и сдавленное дыхание вырывалось затрудненно.
Я посмотрела ему прямо в лицо и рассмеялась с презрением.
Затуманенные окна ада вспыхнули на мгновение, обращенные ко мне; однако черт, глядевший из них обычно, был, казалось, так далек – за тучами и ливнем, – что я не побоялась еще раз громко рассмеяться.