– Встань и уйди с моих глаз, – сказал горевавший. Я угадала, что он произнес эти слова, хотя голос его был еле различим.
– Извините, – сказала я, – но я тоже любила Кэтрин; к тому же ее брат нуждается в уходе, в котором я, уже ради нее, не откажу ему.
Теперь, когда она умерла, я вижу ее в Хиндли: у Хиндли в точности те же глаза, хоть вы и стараетесь их выбить и сделали их из черных красными. И те же... – Встань, жалкая идиотка, пока я тебя не затоптал насмерть! – закричал он и сделал движение, побудившее и меня подняться. – Впрочем, – продолжала я, приготовившись убежать, – если бы Кэтрин, бедная, доверилась вам и приняла смешное, презренное, унизительное звание миссис Хитклиф, она вскоре являла бы собой такую же картину! Она-то не стала бы молча терпеть ваши гнусные выходки: высказала бы открыто, как вы ей ненавистны и мерзки.
Спинка скамьи и тело мистера Эрншо составляли преграду между мной и Хитклифом, так что, не пытаясь добраться до меня, он схватил со стола серебряный нож и запустил мне в голову.
Острие вонзилось около уха и пресекло начатую фразу; но я вытащила нож и, отскочив к дверям, кинула другую, которая, надеюсь, ранила его поглубже, чем меня его нож.
Я успела увидеть, как он рванулся в ярости, но Эрншо перехватил его; и они, сцепившись, повалились оба на пол перед очагом.
Пробегая через кухню, я крикнула Джозефу, чтоб он поспешил к своему хозяину; я сшибла с ног Гэртона, который, стоя в дверях, вешал на спинку стула венок из маков; и, ликуя, как душа, вырвавшаяся из чистилища, я прыгала и скакала и неслась под гору по крутому спуску дороги; но дорога все извивалась, и я бросилась напрямик полями – скатывалась с косогоров, шлепала по болоту – мчалась, как на маяк, на огни Скворцов.
И я скорее пошла бы на вечные муки в аду, чем согласилась бы еще хоть одну ночь провести под крышей Грозового Перевала...
Изабелла замолчала и выпила чашку чая; затем поднялась, велела мне надеть на нее шляпу и большой платок, принесенный мной; и, не слушая моих уговоров посидеть у нас еще часок, она встала на стул, поцеловала портреты Эдгара и Кэтрин, потом и меня на прощание и сошла к карете в сопровождении Фанни, неистово визжавшей от радости, что опять нашла свою хозяйку.
Так она уехала и больше никогда не появлялась в этих местах. Но когда все понемногу улеглось, между ею и моим господином установилась регулярная переписка.
Поселилась миссис Хитклиф, кажется, где-то на юге, под Лондоном; там у нее через несколько месяцев после побега родился сын.
Его окрестили Линтоном, и она с первых же дней отзывалась о нем, как о болезненном и капризном создании.
Мистер Хитклиф, повстречав меня как-то в Гиммертоне, спросил, где она живет.
Я не сказала.
Тогда он обронил фразу, что это и не важно, только пусть не приезжает к брату: не жить ей у Эдгара Линтона, если ее законному мужу понадобится взять ее к себе.
Хоть я ничего ему не сказала, он узнал через других слуг, и где она проживает и о том, что родился ребенок.
Однако не стал ее преследовать: благо, которым она была обязана его отвращению к ней.
Он часто спрашивал о мальчике, когда видел меня; и, услышав его имя, мрачно усмехнулся и спросил:
– Они хотят, чтобы я и его возненавидел, да?
– Думаю, они не хотят, чтобы вы хоть что-нибудь знали о нем, – ответила я.
– Но он будет моим, – сказал он, – когда я захочу.
Пусть не сомневаются.
К счастью, мать ребенка умерла раньше, чем пришел тому срок: лет через тринадцать после смерти Кэтрин, когда Линтону было двенадцать с небольшим.
На другой день после неожиданного появления Изабеллы мне не довелось побеседовать с моим господином: он избегал разговоров, и с ним ничего нельзя было обсуждать.
Когда он смог наконец меня выслушать, я увидела, что он доволен уходом сестры от мужа, которого ненавидел жгучей ненавистью, казалось бы, никак не свойственной его мягкой натуре.
Отвращение его к Хитклифу было так сильно и глубоко, что он старался не бывать в таких местах, где мог увидеть зятя или услышать о нем.
Горе и эта забота превратили мистера Линтона в истинного отшельника: он сложил с себя звание судьи и даже в церковь перестал ходить, избегая по мере возможности посещать деревню, – словом, вел замкнутую жизнь в пределах своего парка и земель, разве что выберется иногда побродить по вересковым полям или навестить могилу жены – все больше вечерами или рано поутру, пока не вышли на прогулку другие.
Но он был слишком добрым человеком и не мог долго жить только своим горем. Он не молил душу Кэтрин преследовать его.
Время принесло смирение и тихую скорбь, более сладостную, чем обычная радость.
Он берег память о жене с пламенной, нежной любовью и живой надеждой на встречу в лучшем мире, ибо он не сомневался, что она ушла туда.
Было у него и земное утешение, земная привязанность.
Как я вам говорила, первые дни он как будто не замечал маленькую заместительницу, которую оставила после себя покойница; но эта холодность растаяла, как апрельский снег, и малютка, еще не научившись произносить раздельные слова или стоять на ножках, утвердила над сердцем отца свою деспотическую власть.
Ей дали имя Кэтрин; но он никогда не звал ее полным именем, как никогда не звал уменьшительным первую Кэтрин: может быть, потому, что так обычно звал ее Хитклиф.
Маленькая всегда была у нас Кэти: это имя отличало девочку от матери и в то же время устанавливало между ними связь; и мне кажется, отец больше любил в ней дочь покойной жены, чем собственную плоть и кровь.
Я, бывало, сравниваю его с Хиндли Эрншо и все пытаюсь объяснить себе самой, почему в сходных обстоятельствах их поведение было столь различно.
Оба они были любящими мужьями и были привязаны каждый к своему ребенку, и я не понимала, почему в самом деле не пошли они оба одной дорогой.
И вот мне приходило на ум, что Хиндли, хоть и был, очевидно, упрямей Эдгара, оказался на свое несчастье слабее его и ниже душой.
Когда его корабль наскочил на риф, капитан покинул пост; и команда, охваченная бунтом и смятением, даже и не пыталась спасти злополучное судно, и оно безвозвратно погибло.
Линтон, напротив, проявил истинное мужество верной и стойкой души: он положился на бога, и бог послал ему утешение.
Один надеялся, другой предался отчаянию: каждый из них сам избрал свою долю и должен был по справедливости нести ее.
Но вам ни к чему слушать мои рассуждения, мистер Локвуд, вы можете сами судить о всех этих вещах не хуже моего: или вам кажется, что можете, а это все равно.
Конец Хиндли Эрншо был такой, какого следовало ожидать: он умер вскоре после сестры, месяцев через шесть, не больше.
На Мызе не слыхать было о какой-либо болезни, которая могла свести его в могилу. Все, что мне известно, я узнала потом, когда пришла помочь по устройству похорон.
Мистер Кеннет явился сообщить о случившемся моему господину.
– Ну, Нелли, – сказал он, въезжая как-то утром к нам во двор в такой ранний час, что я не могла не встревожиться предчувствием недоброй вести. – Теперь наш с вами черед оплакивать покойника.
Как вы думаете, кто ушел от нас нынче?
– Кто? – спросила я в испуге.
– Угадайте! – ответил он, спешившись и закинув поводья на крюк возле двери. – И схватитесь за кончик своего передника: я уверен, без этого не обойдется.
– Не мистер Хитклиф, конечно? – испугалась я.
– Как? Вы стали бы лить о нем слезы? – сказал доктор. – Нет, Хитклиф крепкий молодой человек цветущего здоровья.