18
Двенадцать лет, последовавшие за этой горестной порой, продолжала миссис Дин, были самыми счастливыми годами моей жизни: они мирно текли, и я не ведала иных тревог, кроме тех, что связаны были с пустячными болезнями нашей маленькой леди, которые ей приходилось переносить, как и всем детям, и бедным и богатым.
А в остальном, когда миновали первые шесть месяцев, она росла, как елочка, и научилась ходить и даже по-своему разговаривать, прежде чем зацвел вторично вереск над телом миссис Линтон.
Прелестная девочка как будто внесла луч солнца в одинокий дом; лицом настоящая красавица – с прекрасными темными глазами Эрншо, но с линтоновской белой кожей, тонкими чертами и льняными вьющимися волосами.
Она была жизнерадостна без грубоватости и обладала сердцем чересчур чувствительным и горячим в своих привязанностях.
Эта способность к сильным чувствам напоминала в ней мать. Но все же она не походила на первую Кэтрин: она умела быть мягкой и кроткой, как голубка, и у нее был ласковый голос и задумчивый взгляд. Никогда ее гнев не был яростен, а любовь неистова – любовь ее бывала глубокой и нежной.
Надо, однако, признаться, были у нее и недостатки, портившие этот милый нрав.
Во-первых, наклонность к дерзости и затем упрямое своеволие, которое неизменно проявляется у всех избалованных детей, у добрых и у злых.
Если ей случалось рассердиться на служанку, непременно следовало: "Я скажу папе!".
И если отец укорит ее хотя бы взглядом, тут, казалось, сердцу впору разорваться! А уж сказать ей резкое слово – этого отец ни разу, кажется, себе не позволил.
Ее обучение он взял всецело на себя и превращал уроки в забаву.
К счастью, любознательность и живой ум делали Кэти способной ученицей: она все усваивала быстро и жадно, к чести для учителя.
До тринадцати лет она ни разу не вышла одна за ограду парка.
Мистер Линтон изредка брал ее с собой на прогулку – на милю, не больше, но другим ее не доверял.
"Гиммертон" было для ее ушей отвлеченным названием; церковь – единственным, кроме ее дома, зданием, порог которого она переступала.
Грозовой Перевал и мистер Хитклиф для нее не существовали; она росла совершенной затворницей и казалась вполне довольной.
Правда, иногда, оглядывая окрестности из окна своей детской, она, бывало, спросит:
– Эллен, мне еще долго нельзя будет подняться на эти горы, на самый верх?
Я хочу знать, что там за ними – море?
– Нет, мисс Кэти, – отвечу я, – там опять горы, такие же, как эти.
– А какими кажутся эти золотые скалы, если стоишь под ними? – спросила она раз.
Крутой склон Пенистон-Крэга больше всего привлекал ее внимание; особенно, когда светило на него и на ближние вершины вечернее солнце, а все окрест – по всему простору – лежало в тени.
Я объяснила, что это голые каменные глыбы, и только в щелях там земля, которой едва хватает, чтобы вскормить чахлое деревцо.
– А почему на них так долго свет, когда здесь давно уже вечер? – продолжала она.
– Потому что там гораздо выше, чем у нас, – ответила я, – вам на них не залезть, они слишком высоки и круты.
Зимою мороз всегда приходит туда раньше, чем к нам; и в середине лета я находила снег в той черной ложбинке на северо-восточном склоне!
– О, ты бывала на этих горах! – вскричала она в восторге. – Значит, и я смогу, когда буду взрослой.
А папа бывал, Эллен?
– Папа сказал бы вам, мисс, – поспешила я ответить, – что не стоит труда подниматься на них.
Поля, где вы гуляете с ним, куда приятней; а парк Скворцов – самое прекрасное место на свете.
– Но парк я знаю, а горы нет, – пробурчала она про себя. – И мне очень хотелось бы посмотреть на все вокруг вон с той, самой высокой, вершины: моя лошадка Минни когда-нибудь донесет меня туда.
Когда одна из служанок упомянула "Пещеру эльфов", у Кэти голова пошла кругом от желания исполнить свой замысел: она все приставала к мистеру Линтону; тот пообещал, что разрешит ей это путешествие, когда она вырастет большая.
Но мисс Кэтрин исчисляла свой возраст месяцами и то и дело спрашивала: "Ну, что, я уже достаточно большая? Можно мне уже подняться на Пенистон-Крэг?".
Дорога, что вела туда, одной своей излучиной приближалась к Грозовому Перевалу.
У Эдгара недостало бы духа совершить эту прогулку; а потому девочка получала все тот же ответ:
"Нет, дорогая, еще рано".
Я сказала, что миссис Хитклиф прожила двенадцать с лишним лет после того, как сбежала от мужа.
В их семье все были хрупкого сложения: ни Эдгар, ни Изабелла не были наделены тем цветущим здоровьем, которое вы обычно встречаете у жителей здешних мест.
Чем она болела напоследок, я не знаю: думаю, что оба они умерли от одного и того же – от особой лихорадки, медленной поначалу, но неизлечимой и к концу быстро сжигающей человека.
Изабелла написала Эдгару, не скрывая, чем должен завершиться ее недуг, который тянется уже четыре месяца, и молила брата приехать к ней, если возможно, потому что ей многое надо уладить, и она желает проститься с ним и со спокойной душой передать ему Линтона из рук в руки.
Она надеялась, что мальчика у него не отберут, как не отобрали у нее; его отец, успокаивала она самое себя, не пожелает взять на свои плечи тяготы по содержанию и воспитанию сына.
Мой господин, ни минуты не колеблясь, решил исполнить просьбу сестры; по обычным приглашениям он неохотно оставлял дом, но в ответ на это полетел, наказав мне с удвоенной бдительностью смотреть за Кэтрин в его отсутствие и много раз повторив, что дочь его не должна выходить за ограду парка даже в моем сопровождении, – ему и в голову не пришло бы, что девочка может выйти без провожатых.
Он был в отъезде три недели.
Первые два-три дня Кэти сидела в углу библиотеки такая грустная, что не могла ни читать, ни играть; в таком спокойном состоянии она не доставляла мне больших хлопот, но затишье сменилось полосою нетерпеливой, капризной скуки; и так как домашняя работа, да и возраст не позволяли мне бегать и забавлять мою питомицу, я набрела на средство, которое давало ей возможность не скучать и без меня: я стала отправлять ее на прогулки по парку – иногда пешком, а иногда и верхом на пони; и после, когда она возвращалась, терпеливо выслушивала отчет о всех ее приключениях, действительных и воображаемых.
Лето было в разгаре, и девочка так пристрастилась к своим одиноким прогулкам, что иногда не являлась домой от утреннего завтрака до чая; и тогда вечера уходили на ее фантастические рассказы.
Я не опасалась, что она вырвется на волю: ворота были всегда на запоре, да я и не думала, что она отважится выйти одна, даже если бы они распахнулись перед ней.
К несчастью, моя доверчивость обманула меня.
Однажды утром, в восемь часов, мисс Кэтрин пришла ко мне и сказала, что сегодня она – арабский купец и пускается со своим караваном в путь через пустыню и я должна дать ей побольше провианта для нее и для ее животных: коня и трех верблюдов, которых изображали большая гончая и две легавых.
Я собрала изрядный запас разных лакомств, сложила все в корзинку и пристроила ее сбоку у седла. Защищенная от июльского солнца широкополой шляпой с вуалью, мисс Кэти вскочила в седло, веселая, как эльф, и тронулась рысью, отвечая задорным смехом на мои осторожные наставления не пускаться в галоп и пораньше вернуться домой.
К чаю моя проказница не явилась.