Он снял с мальчика шапку и откинул с его лба густые льняные кудри, ощупал его тонкие руки от плеча до кисти, маленькие пальчики; и Линтон, пока шел этот осмотр, перестал плакать и поднял большие синие глаза, чтоб самому разглядеть того, кто его разглядывал.
– Ты меня знаешь? – спросил Хитклиф, убедившись, что все члены этого тела одинаково хрупки и слабы.
– Нет, – сказал Линтон с бессмысленным страхом в глазах.
– Но ты, конечно, слышал обо мне?
– Нет, – повторил он.
– Нет?
Какой стыд, что мать не внушила своему сыну уважения к отцу!
Так я скажу тебе: ты мой сын, а твоя мать – бесстыжая дрянь, раз она оставляла тебя в неведении о том, какой у тебя отец.
Нечего ежиться и краснеть!
Хоть это кое-чего и стоит – видеть, что кровь у тебя не белая.
Будь хорошим парнем, и тебе со мной будет неплохо.
Нелли, если ты устала, можешь посидеть; если нет, ступай домой.
Я понимаю, ты собираешься дать на Мызе полный отчет обо всем, что ты слышала и видела у нас. Но пока ты тут мешкаешь, дело улажено не будет.
– Хорошо, – ответила я. – Надеюсь, вы будете добры к мальчику, мистер Хитклиф, или он недолго пробудет с вами. Не забывайте, он у вас единственное родное существо на свете – другой родни, если и есть она у вас, вы никогда не узнаете.
– Я буду к нему очень добр, не бойтесь, – сказал он со смехом. – Только уж пусть никто другой не будет к нему добр: я ревнив и хочу всецело властвовать над его чувствами.
А чтобы он сразу же ощутил мою доброту, Джозеф, принеси мальчику чего-нибудь на завтрак.
Гэртон, чертов теленок, марш на работу!
Да, Нел, – добавил он, когда те удалились, – мой сын – будущий хозяин вашей Мызы, и я не хочу, чтоб он помер раньше, чем я закреплю за собой право наследства.
К тому же он мой: я хочу торжествовать, увидев моего отпрыска законным владельцем их поместий. Их дети будут наниматься к моему сыну обрабатывать за поденную плату землю своих отцов.
Вот единственное побуждение, из-за которого я готов терпеть около себя этого щенка; я его презираю за то, каков он есть, и ненавижу его за те воспоминания, которые он оживляет!
Побуждение единственное, но достаточное; мальчишке у меня ничего не грозит, и уход за ним будет такой же заботливый, каким твой господин окружил свою дочь.
У меня приготовлена комната наверху, обставленная для него в наилучшем вкусе. И я нанял преподавателя ходить сюда три раза в неделю за двадцать миль, учить мальчишку всему, чему он только захочет учиться.
Гэртону я приказал слушаться его. В самом деле, я все наладил, имея в виду сделать из него джентльмена, человека, стоящего выше тех, с кем он должен будет общаться.
Но я сожалею, что он так мало заслуживает моих стараний. Если я ждал чего-то от судьбы, то лишь одного: найти в своем сыне достойный предмет для гордости, – а этот жалкий плакса с лицом, точно сыворотка, горько меня разочаровал.
Он еще не договорил, когда вернулся Джозеф с миской овсяной каши на молоке и поставил ее перед Линтоном, который брезгливо заерзал, глядя на простое деревенское блюдо, и заявил, что не может этого есть.
Я видела, что старый слуга в большой мере разделяет презрение своего хозяина к ребенку, хоть и вынужден хоронить свои чувства в душе, потому что Хитклиф требовал от подчиненных почтения к своему сыну.
– Не можете этого есть? – повторил он, глядя Линтону в лицо и понизив голос до шепота из страха, что его подслушают. – Но мастер Гэртон, когда был маленьким, не ел ничего другого, а что тоже было для него, то, мне думается, тоже и для вас!
– Я не стану этого есть! – возразил с раздражением Линтон. – Уберите.
Джозеф в негодовании схватил миску и принес ее нам.
– Что же это, скажете, тухлое, что ли? – спросил он, ткнув миску Хитклифу под нос.
– Почему тухлое? – сказал Хитклиф.
– Да вот, – ответил Джозеф, – наш неженка говорит, что не может этого есть.
Все, скажу я, идет, как по писаному!
Его мать была такая же – мы все были, поди, слишком грязны, чтобы сеять пшеницу на хлеб для нее.
– Не упоминай при мне о его матери, – сказал сердито хозяин. – Дай ему что-нибудь такое, что он может есть, вот и все.
Чем его обычно кормили, Нел?
Я посоветовала напоить мальчика кипяченым молоком или чаем, и ключнице велено было приготовить что нужно.
Вот и хорошо, раздумывала я, эгоизм отца, пожалуй, пойдет сыну на пользу.
Хитклиф видит, что мальчик хрупкого сложения, значит, надобно обращаться с ним сносно.
Мистер Эдгар успокоится, когда я ему сообщу, какой поворот приняла прихоть Хитклифа.
И, не найдя предлога оставаться дольше, я потихоньку ушла, покуда Линтон был занят тем, что боязливо отклонял дружелюбное заигрывание одной из овчарок.
Но он слишком был настороже, и мне не удалось обмануть его: едва притворив за собою дверь, я услышала всхлипывание и отчаянный, настойчивый крик:
– Не уходите от меня!
Я тут не останусь!
Не останусь!
Затем поднялась и упала задвижка: Линтону не дали убежать.
Я вскочила на Минни и пустила ее рысцой. На этом кончилась моя недолгая опека.
21
Трудно пришлось нам в тот день с маленькой Кэти: она встала веселая в жажде увидеть братца и встретила весть о его отъезде такими жаркими слезами и жалобами, что Эдгар должен был сам успокоить ее, подтвердив, что мальчик скоро вернется. Он, однако, добавил: "...если мне удастся забрать его", а на это не было надежды.
Обещание слабо ее утешило, но время оказалось сильней. И хотя она, бывало, нет-нет, а спросит у отца, когда же приедет Линтон, – прежде чем девочка снова увиделась с ним, его черты настолько потускнели в ее памяти, что она его не узнала.