Когда мне случалось встретиться в Гиммертоне с ключницей мистера Хитклифа, я спрашивала всякий раз, как поживает их молодой господин, потому что юный Линтон жил почти таким же затворником, как и Кэтрин, и его никогда никто не видел.
Со слов ключницы я знала, что он по-прежнему слаб здоровьем и в тягость всем домашним.
Она говорила, что мистер Хитклиф относится к нему, как видно, все так же неприязненно – и даже хуже, хоть и старается это скрывать; даже звук его голоса ему противен, и он просто не может просидеть в одной комнате с сыном несколько минут кряду.
Разговаривают они друг с другом редко: Линтон учит уроки и проводит вечера в маленькой комнате, которая называется у них гостиной; а то лежит весь день в постели, потому что он постоянно простуживается – вечно у него насморк, и кашель, и недомогание, и всяческие боли.
– Сроду я не видела никого трусливей его, – добавила женщина. – И никого, кто бы так заботился о себе самом.
Если я чуть подольше вечером оставлю открытым окно, он уж тут как тут: ох, ночной воздух его убьет!
И среди лета – нужно, не нужно – разводи ему огонь; Джозеф трубку закурит, так это отрава. И подавай ему сласти, и лакомства, и молока – молока без конца, – а до нас ему и дела нет, чем пробавляемся мы зимой. Закутается в меховой плащ, сядет в свое кресло у камина, и грей ему весь день на углях чай с гренками или что-нибудь другое, что он любит; а если Гэртон сжалится и придет поразвлечь его – Гэртон, хоть и груб, да сердцем не злобен, – то уж, будьте уверены, разойдутся они на том, что один заругается, а другой заплачет.
Я думаю, не будь ему Линтон сыном, хозяин был бы очень рад, если б Гэртон избил бездельника до полусмерти; уж он, наверно, не стерпел бы и выставил его за порог, знай он хоть наполовину, как этот Линтон нянчится со своей особой.
Но хозяину такое искушение не грозит: сам он никогда не заходит в гостиную, а если Линтон начинает при нем свои штучки в доме, он тут же отсылает мальчишку наверх.
По этим рассказам я угадывала, что мистер Хитклиф, не находя ни в ком сочувствия, сделался неприятным и эгоистичным, если только не был он таким спервоначалу. И мой интерес к нему, естественно, ослабел, хотя во мне еще не заглохла обида, что мы потеряли его, и сожаление, что его не оставили у нас.
Мистер Эдгар поощрял меня в моих стараниях побольше разузнать о мальчике. По-моему, он много думал о племяннике и готов был пойти на некоторый риск, чтоб увидеть его. Однажды он попросил меня справиться у ключницы, ходит ли когда-нибудь Линтон в деревню.
Та ответила, что он только два раза ездил туда верхом, в сопровождении отца; и оба раза он потом кис три или четыре дня, уверяя, что поездка слишком его утомила.
Эта ключница ушла от них, если память мне не изменяет, через два года после появления в доме маленького Линтона; ее сменила другая, с которой я тогда не была знакома. Она живет у них до сих пор.
Дни шли на Мызе своей прежней отрадной чередой, пока мисс Кэти не исполнилось шестнадцать лет.
В день ее рождения мы никогда не устраивали никаких увеселений, потому что он совпадал с годовщиной смерти моей госпожи.
Мистер Эдгар неизменно проводил этот день один в библиотеке, а когда смеркалось, выходил пройтись и шел на Гиммертонское кладбище, где нередко просиживал за полночь, так что Кэтрин предоставляли самой искать развлечений.
В тот год на двадцатое марта выдался погожий весенний день, и когда Эдгар ушел, молодая госпожа спустилась ко мне, одетая для прогулки, и попросила пройтись с нею немного по полям: отец позволяет с условием, что мы далеко не забредем и вернемся через час.
– Так что поторопись, Эллен! – закричала она. – Знаешь, куда мы пойдем? Туда, где устроилась колония тетеревов: я хочу посмотреть, свили они уже гнезда или нет.
– Но это ж, верно, очень далеко, – возразила я, – они не вьют своих гнезд на краю поля.
– Да нет же, – сказала она, – мы с папой ходили туда, это совсем близко.
Я надела шляпку и пошла не раздумывая.
Кэти убегала вперед и возвращалась ко мне, и опять убегала, как молоденькая борзая; и сперва я с большим удовольствием прислушивалась к пению жаворонков, то близкому, то далекому, и любовалась мягким и теплым светом вечернего солнца. Я смотрела на нее, на мою баловницу и прелесть мою, на золотые кольца ее кудрей, развевавшиеся у нее за спиной, на ее румяную щечку, нежную и чистую в своем цвету, точно дикая роза, и на ее глаза, лучившиеся безоблачной радостью.
Она была в те дни счастливым созданием и просто ангелом.
Жаль, что она не могла довольствоваться этим счастьем.
– Но где же ваши тетерева, мисс Кэти? – спрашивала я. – Уж пора бы нам дойди до них: ограда парка далеко позади.
А у нее все один ответ: – Немного подальше – совсем немного, Эллен!
Вот взойдем на тот пригорок, пересечем ложок, и пока ты будешь выбираться из него, я уже подниму птиц.
Но мы не раз взобрались на пригорок, пересекли не один ложок, и я наконец начала уставать и говорила ей, что пора остановиться и повернуть назад.
Я ей кричала, потому что она сильно обогнала меня; она не слышала или не обращала внимания и по-прежнему неслась вперед и вперед, и мне приходилось поневоле следовать за ней.
Наконец она нырнула куда-то в овраг; а когда я опять ее увидела, она была уже ближе к Грозовому Перевалу, чем к собственному дому. Я увидела, как два человека остановили ее, и сердце мне подсказало, что один из них сам мистер Хитклиф.
Кэти поймали с поличным на разорении тетеревиных гнезд или, во всяком случае, на их выискивании.
Земля на Перевале принадлежала Хитклифу, и теперь он отчитывал браконьера.
– Я не разорила ни одного гнезда, я даже ни одного не нашла, – оправдывалась девочка, когда я доплелась до них, и в подтверждение своих слов она раскрыла ладони. – Я и не думала ничего брать. Но папа мне говорил, что здесь их множество, и я хотела взглянуть на яички.
Улыбнувшись мне улыбкой, показавшей, что он понял, с кем встретился – и, значит, благосклонности не жди, – Хитклиф спросил, кто такой ее папа.
– Мистер Линтон из Мызы Скворцов, – ответила она. – Я так и подумала, что вы не знаете, кто я, а то бы вы со мной так не говорили.
– Вы, как видно, полагаете, что ваш папа пользуется большим уважением и почетом? – сказал он насмешливо.
– А вы кто такой? – спросила Кэтрин, с любопытством глядя на него. – Этого человека я уже раз видела.
Он ваш сын?
Она кивнула на его спутника, на Гэртона, который нисколько не выиграл, став на два года старше, – только возмужал и казался еще более сильным и громоздким; он остался таким же неуклюжим, как и был.
– Мисс Кэти, – перебила я, – мы и так уже гуляем не час, а три.
Нам в самом деле пора повернуть назад.
– Нет, этот человек мне не сын, – ответил Хитклиф, отстраняя меня. – Но сын у меня есть, и его вы тоже видели. И хотя ваша няня спешит, ей, как и вам, не помешало бы, я думаю, немного отдохнуть.
Может быть, вы обогнете этот холмик и зайдете в мой дом?
Передохнув, вы быстрее доберетесь до дому. Вам окажут у нас радушный прием.
Я шепнула Кэтрин, что она ни в коем случае не должна принимать приглашение, – об этом не может быть и речи.
– Почему? – спросила она громко. – Я набегалась и устала, а трава в росе, на землю не сядешь.
Зайдем, Эллен.
К тому же он говорит, будто я виделась где-то с его сыном.
Он, я думаю, ошибается, но я догадываюсь, где они живут: на той ферме, куда я однажды заходила, возвращаясь с Пенистон-Крэга.
Правда?