Она писала проще и красноречивей, чем ее двоюродный брат: очень мило и очень бесхитростно.
Я покачала головой и, раздумывая, побрела к крыльцу.
День был сырой, она не могла развлечься прогулкой по парку; так что по окончании утренних уроков мисс Кэти пошла искать утешения к своему ящику.
Ее отец сидел за столом и читал, а я нарочно выискала себе работу – стала пришивать отпоровшуюся бахрому гардины и при этом все время приглядывала за девочкой.
Птица, вернувшаяся к ограбленному гнезду, которое она оставила недавно полным щебечущих птенцов, метанием своим и тоскливыми криками не выразила бы такого беспредельного отчаяния, как она одним коротким возгласом
"Ох!" и быстрой переменой в лице, только что таком счастливом.
Мистер Линтон поднял глаза:
– Что случилось, любовь моя?
Ты ушиблась? – сказал он.
Взгляд его и голос убедили ее, что не он раскопал ее клад.
– Нет, папа! – выговорила она. – Эллен, Эллен, пойдем наверх – мне дурно!
Я послушалась и вышла с нею вместе.
– Ох, Эллен! Они у тебя, – приступила она сразу, упав на колени, как только мы заперлись с ней вдвоем. – Ах, отдай их мне, и я никогда, никогда не стану больше этого делать!
Не говори папе...
Ведь ты еще не открыла папе, Эллен? Скажи, не открыла?
Я вела себя очень плохо, но этого больше не будет!
С торжественной строгостью в голосе я попросила ее встать.
– Так, мисс Кэтрин! – провозгласила я. – Вы, как видно, зашли довольно далеко: недаром вам стыдно за них!
Целая куча хлама, который вы, должно быть, изучаете в свободные часы. Что ж, они так прекрасны, что их стоит напечатать!
И как вы полагаете, что подумает мой господин, когда я разложу их перед ним!
Я еще не показывала, но не воображайте, что я буду хранить ваши смешные тайны.
Стыдитесь! Ведь это, разумеется, вы проторили дорожку: Линтон, я уверена, и не подумал бы первый начать переписку.
– Да нет же, не я! – рыдала Кэти так, точно у ней разрывалось сердце. – Я совсем и не думала о любви к нему, покуда... – О любви? – подхватила я, проговорив это слово как только могла презрительней. – О любви!
Слыханное ли дело!
Да этак я вдруг заговорю о любви к мельнику, который жалует к нам сюда раз в год закупить зерна.
Хороша в самом деле любовь! Вы всего-то виделись с Линтоном от силы четыре часа за обе встречи!
А теперь этот глупый хлам; я сейчас же пойду с ним в библиотеку. Посмотрим, что скажет ваш отец про такую любовь.
Она тянулась за своими бесценными письмами, но я их держала над головой; потом полились горячие мольбы, чтобы я их сожгла, сделала что угодно, только бы не показывала их.
И так как мне на самом деле больше хотелось рассмеяться, чем бранить ее – потому что я видела во всем этом лишь пустое полудетское тщеславие, – я под конец пошла на уступку и спросила: – Если я соглашусь сжечь их, вы дадите мне честное слово больше никогда не посылать и не получать ни писем, ни книг (вы, я вижу, и книги ему посылали), ни локонов, ни колец, ни игрушек?
– Игрушек мы не посылаем! – вскинулась Кэтрин: самолюбие взяло в ней верх над стыдом.
– Словом, ничего, сударыня, – сказала я. – Если не дадите, я иду.
– Даю, Эллен! – закричала она, хватая меня за платье. – Ох, кидай их в огонь, кидай!
Но когда я стала разгребать кочергою угли, жертва показалась невыносимо трудной.
Мисс Кэти горячо взмолилась, чтобы я пощадила два-три письма.
– Ну хоть два, Эллен! Я сохраню их на память о Линтоне!
Я развязала платок и начала бросать их по порядку, листок за листком, и пламя завихрилось по камину.
– Оставь мне хоть одно, жестокая ты! – застонала она и голыми руками, обжигая пальцы, вытащила несколько полуистлевших листков.
– Очень хорошо, у меня есть еще что показать папе! – ответила я, сунув оставшиеся обратно в узелок, и повернулась снова к двери.
Она бросила свои почерневшие листки в огонь и подала мне знак довершить сожжение.
Оно было закончено; я поворошила пепел и высыпала на него совок угля, и она безмолвно, с чувством тяжкой обиды, удалилась в свою комнату.
Я сошла вниз сказать моему господину, что приступ дурноты у барышни почти прошел, но что я сочла нужным уложить ее на часок в постель.
Она не стала обедать, но к чаю появилась – бледная, с красными глазами и странно притихшая.
Наутро я сама ответила на письмо клочком бумаги, на котором было написано:
"Просьба к мастеру Хитклифу не посылать больше записок мисс Линтон, так как она не будет их принимать".
И с тех пор тот мальчонка приходил к нам с пустыми карманами.
22
Лето пришло к концу, а за ним и ранняя осень; миновал и Михайлов день . Но урожай в тот год запоздал, и на некоторых наших полях хлеб еще стоял неубранный.
Мистер Линтон с дочерью часто ходили посмотреть на жатву; когда вывозили последние снопы, они пробыли в поле до сумерек, и, так как вечер выдался холодный и сырой, мой господин схватил злую простуду, которая у него перекинулась на легкие и всю зиму продержала его в стенах дома, лишь ненадолго отпуская.
Бедная Кэти, принужденная отказаться от своего маленького романа, стала заметно печальней и скучней; поэтому отец настаивал, чтобы она меньше читала и больше бывала на воздухе.
Но он уже не мог бродить вместе с нею по полям; я полагала своим долгом по возможности сопровождать ее сама вместо милого ей спутника. Плохая замена, что и говорить! На прогулки я могла урывать от своих многообразных дневных занятий всего два-три часа; и к тому же мое общество было явно менее занимательно для нее, чем общество отца.