Как-то днем, в октябре или в начале ноября, – было свежо и сыро, мокрая трава и мокрый песок на дорожках шуршали под ногами, а в небе холодная синева пряталась наполовину в темно-серых тучах, быстрыми грядами надвигавшихся с запада и грозивших обильным дождем, – я попросила молодую госпожу посидеть разок дома, так как мне казалось, что непременно разразится ливень.
Она не согласилась; и я неохотно надела пальто и взяла зонт, чтобы пройтись с нею по парку до ограды: скучная прогулка, которую она обычно избирала в подавленном состоянии духа, а оно овладевало ею неизменно, когда мистеру Эдгару становилось хуже, в чем он никогда не признавался нам, но о чем мы обе догадывались по особенной его молчаливости и грустному лицу.
Мисс Кэти брела печально вперед и не пускалась бегом или вприпрыжку, хотя холодный ветер, казалось, соблазнял пробежаться.
Не раз уголком глаза я могла подметить, как она поднимала руку и смахивала что-то со щеки.
Я поглядывала по сторонам, ища, чем бы рассеять ее думы.
С одной стороны вдоль дороги поднимался высокий крутой откос, по которому неуверенно взбирались, цепляясь оголенными корнями, кусты орешника и малорослые дубки. Почва для дубков была здесь слишком рыхлой, и под напором ветров иные из них выросли почти горизонтально.
Летом мисс Кэтрин любила залезть по такому стволу и усесться в ветвях, качаясь в двадцати футах над землей; а я, радуясь ее ловкости и детской беззаботности, все же считала необходимым побранить девочку всякий раз, как увижу ее на такой высоте, но так, чтоб она поняла, что спускаться нет нужды.
С обеда до чая она, бывало, лежит в своей зыбке, колеблемой ветром, и ничего не делает, только баюкает себя старинными песнями, перенятыми у меня, или смотрит, как ее подружки птицы кормят птенцов и выманивают их полетать; или прикорнет, смеживши веки, в полураздумье и полудремоте, такая счастливая, что не сказать словами.
– Смотрите, мисс! – закричала я, указывая на выемку под корнями одного искривленного деревца. – Здесь еще нет зимы.
Вот и цветок – последний из множества колокольчиков, которые в июне заволакивали эти зеленые склоны лиловой дымкой.
Не хотите ли вы взобраться туда и сорвать его? Мы бы его показали папе.
Кэти долго не сводила глаз с одинокого цветка, дрожавшего в своем земляном укрытии, и наконец ответила: – Нет, я его не трону. А какой у него печальный вид. Правда, Эллен?
– Да, – сказала я, – он смотрит таким же чахлым и худосочным, как вы: у вас ни кровинки в лице. Давайте возьмемся за руки и побежим.
Вы так сдали, что теперь я, пожалуй, не отстану от вас.
– Да нет же, – уверяла она и принималась скакать, но вдруг останавливалась в задумчивости над клочком моха или пучком жухлой травы, а то над мухомором, проступавшим ярким оранжевым пятном в куче бурых листьев; и то и дело, отвернувшись от меня, проводила рукой по лицу.
– Кэтрин, о чем вы, радость моя? – спросила я, подойдя к ней и обняв ее за плечи. – Не надо убиваться из-за того, что папа простудился, будьте благодарны, что не случилось чего-нибудь похуже.
Она не стала больше удерживать слезы; дыхание сделалось прерывистым, она заплакала.
– Ох, это и окажется самым худшим! – сказала она. – Что я буду делать, когда папа и ты покинете меня и я останусь одна?
Я не могу забыть твоих слов, Эллен; они у меня все время в ушах.
Как изменится жизнь, каким станет страшным мир, когда вы умрете – папа и ты.
– Никто не знает, может быть, вы умрете вперед нас, – возразила я. – Нехорошо ожидать дурного.
Будем надеяться, что пройдут еще годы и годы, прежде чем кто-нибудь из нас умрет: мистер Линтон молод, и я еще крепкая, мне едва сорок пять.
Моя мать умерла восьмидесяти лет и до конца была бодрой женщиной...
Предположим, что мистер Линтон дотянет хотя бы до шестидесяти – и то ему жить больше лет, чем вы прожили с вашего рождения, мисс.
Не глупо ли горевать о несчастье за двадцать лет вперед?
– Но тетя Изабелла была моложе папы, – заметила она и подняла на меня робкий взгляд, словно ждала новых утешений.
– У тети Изабеллы не было вас и меня, и некому было холить ее, – возразила я. – Ей не выпало на долю столько счастья, как моему господину: ее мало что привязывало к жизни.
Вам нужно только бережно ухаживать за отцом и веселить его, показывая ему, что вы сами веселы; да старайтесь не доставлять ему повода для волнений – это главное, Кэти!
Не скрою, вы можете его убить, если будете взбалмошной и безрассудной и не выкинете из головы глупую придуманную любовь к сыну человека, который был бы рад свести вашего отца в могилу, и если вы дадите ему заметить, что печалитесь из-за разлуки, которую он почел необходимой для вас.
– Я не печалюсь ни о чем на свете, кроме как о папиной болезни, – ответила моя молодая госпожа. – По сравнению с папой все остальное для меня неважно.
И я никогда – никогда! – о, никогда, пока я в здравом рассудке, не сделаю и не скажу ничего, что могло бы его огорчить.
Я люблю папу больше, чем себя, Эллен, и вот откуда я это знаю: я каждую ночь молюсь, чтобы я его пережила; пусть лучше я буду несчастна, чем он! Значит, я люблю его больше, чем себя.
– Добрые слова, – ответила я, – но их нужно подтвердить делом. Когда он поправится, смотрите не забывайте решения, принятого в час страха.
Разговаривая так, мы подошли к калитке, выходившей на дорогу, и молодая моя госпожа, у которой снова лицо просветлело, как солнышко, взобралась на ограду и, усевшись там, принялась обирать ягоды, рдевшие поверху на кустах шиповника, что растут вдоль дороги с той стороны; на нижних ветвях ягод уже не было, а до верхних можно было добраться только птицам, если не залезть на ограду, как сделала Кэти.
Когда она тянулась за ними, у нее слетела шляпа с головы, и, так как калитка была заперта, Кэти решила спуститься и подобрать шляпу.
Я успела только крикнуть, чтоб она была осторожней и не сорвалась, – и тут она мигом скрылась с моих глаз.
Но влезть с той стороны наверх оказалось не так-то просто: камни были ровные, гладко зацементированные, а редкие кусты шиповника и смородины за оградой не давали опоры ноге.
Мне, глупой, не пришло это на ум, пока я не услышала ее смех и возглас: – Эллен! Придется тебе сходить за ключом, а то я должна буду бежать кругом – к будке привратника.
С этой стороны мне не влезть на стену!
– Стойте, где стоите! – ответила я. – У меня в кармане связка ключей, может быть, какой-нибудь и подойдет. Если нет, я схожу.
Кэтрин, чтобы не заскучать, прохаживалась в танце перед калиткой, покуда я перепробовала все большие ключи подряд.
Сую последний – и тот не подходит. Итак, еще раз наказав барышне ждать на месте, я собралась идти как могла быстрее домой, когда меня остановил приближавшийся шум: то был звон подков.
Кэти тоже замерла, прервав свой танец.
– Кто там? – спросила я шепотом.
– Эллен, ты никак не можешь открыть калитку? – встревоженно шепнула в ответ моя спутница.
– О-го-го, мисс Линтон? – прогудел сочный голос (голос всадника). – Рад, что встретил вас.
Не спешите уходить, вы должны объясниться со мной по одному вопросу.
– Я не стану с вами разговаривать, мистер Хитклиф, – ответила Кэтрин. – Папа говорит, что вы дурной человек, что вы ненавидите и его, и меня; то же говорит и Эллен.
– Возможно. Но к делу не относится, – сказал Хитклиф. (Это был он.) – Вряд ли я ненавижу родного сына, а то, ради чего я требую вашего внимания, касается именно его.
Да, вам есть из-за чего краснеть.