– И тогда ты любила бы меня, как своего отца? – сказал он, оживившись. – А мой папа говорит, что ты полюбишь меня больше, чем отца, и больше всех на свете, если станешь моей женой. Так что я хотел бы лучше, чтоб ты вышла за меня замуж.
– Нет, я никогда никого не буду любить больше, чем папу, – ответила она решительно. – К тому же люди иногда ненавидят своих жен, а сестер и братьев никогда. И если бы ты был мне братом, ты жил бы с нами, и мой папа любил бы тебя так же, как меня.
Линтон стал, спорить, что так не бывает, чтоб люди ненавидели своих жен; но Кэтрин уверяла, что так бывает, и не нашла ничего умней, как привести в пример нелюбовь его собственного отца к ее покойной тетке.
Я попыталась остановить ее неразумную речь, но не успела: девочка выложила залпом все, что знала.
Мастер Хитклиф в сильном раздражении заявил, что ее россказни – сплошная ложь.
– Мне это сказал папа, а папа никогда не лжет, – ответила она с вызовом. – Мой отец презирает твоего! – закричал Линтон. – Он его называет дураком и подлой тварью.
– Твой отец – дурной человек, – возразила Кэтрин, – и некрасиво с твоей стороны повторять то, что он говорит.
Он, конечно, дурной, раз тетя Изабелла вынуждена была его бросить.
– Она его не бросила, – сказал мальчик. – И ты ни в чем не должна мне перечить.
– Бросила, бросила! – кричала моя молодая госпожа.
– Хорошо, так я скажу тебе кое-что, – объявил Линтон: – Твоя мать не любила твоего отца, – вот тебе!
– О-о! – вскрикнула Кэтрин в таком бешенстве, что не могла продолжать.
– А любила моего, – добавил он.
– Ты лгунишка!
Теперь я тебя ненавижу! – Она задыхалась, и ее лицо стало красным от возбуждения.
– Любила! Любила! – пел Линтон в глубине своего кресла и, запрокинув голову, наслаждался волнением противницы, стоявшей позади.
– Бросьте, мистер Хитклиф! – вмешалась я, – это вы тоже, должно быть, говорите со слов отца?
– Нет, не с его слов. А вы придержите язык! – ответил он. – Да, Кэтрин, да, она его любила! Любила!
Кэти, не совладав с собой, сильно толкнула кресло, и Линтон от толчка повалился на подлокотник.
Его тут же стал душить кашель, быстро положив конец его торжеству.
Приступ длился так долго, что напугал даже и меня.
А Кэти расплакалась в ужасе от того, что натворила, хоть и не сознавалась в том.
Я обняла мальчика и держала его, покуда кашель не прошел.
Тогда он меня оттолкнул и молча откинул голову.
Кэтрин тоже перестала плакать, чинно села против него и глядела на огонь.
– Как вы чувствуете себя теперь, мастер Хитклиф? – спросила я, выждав минут десять.
– Хотел бы я, чтобы она себя так чувствовала, – ответил он, – злая, жестокая девчонка!
Гэртон никогда меня не трогает, он ни разу в жизни не ударил меня.
А мне было сегодня лучше – и вот... – Голос его дрогнул, он всхлипывал.
– Я тебя не ударила! – пробормотала Кэти и прикусила губу, не давая воли новому взрыву чувств.
Линтон стонал и вздыхал, точно в сильном страдании, и тянул так с четверть часа; нарочно, видно, чтобы привести в отчаяние свою сестру, потому что каждый раз, когда он улавливал ее приглушенное всхлипывание, в его голосе звучала новая боль и волнение.
– Мне жаль, что я причинила тебе вред, Линтон, – сказала она наконец, не выдержав терзания. – Но со мной ничего бы не сделалось от такого легкого толчка, и я не думала, что он может повредить тебе. Но ведь он тебе не очень повредил – не очень, Линтон?
Не могу же я уйти домой с мыслью, что сделала тебе зло.
Отвечай же! Говори со мной!
– Я не могу говорить с тобой, – прошептал он. – Ты так сильно толкнула меня, что теперь я не усну всю ночь, задыхаясь от кашля.
Если бы и с тобой так бывало, ты бы знала, что это такое, но ты будешь преспокойно спать, пока я тут мучаюсь один-одинешенек.
Хотел бы я посмотреть, как бы ты сама проводила такие страшные ночи! – И он громко расплакался от жалости к самому себе.
– Если страшные ночи для вас – привычное дело, – сказала я, – значит, не из-за барышни вам не спиться; не приди она вовсе, вы спали бы ничуть не лучше.
Впрочем, так это или не так, она больше не станет вас тревожить, и, может быть, вам будет покойнее, когда мы уйдем.
– Уйти мне? – спросила печально Кэтрин, склоняясь над ним. – Ты хочешь, чтобы я ушла, Линтон?
– Ты не можешь изменить того, что сделала, – ответил он сердито, отшатнувшись от нее, – или изменишь только к худшему: разволнуешь, и у меня поднимется жар.
– Значит, мне лучше уйти? – повторила она.
– Во всяком случае, оставь меня в покое, – сказал он, – не переношу, когда ты много говоришь.
Она медлила и еще несколько томительных минут не сдавалась на мои уговоры уйти; но так как он не заговаривал и не глядел на нее, она в конце концов направилась к двери, и я за ней.
Нас заставил вернуться громкий стон.
Линтон сполз с кресла и нарочно бился на полу перед огнем, точно скверный избалованный ребенок, решивший доставлять всем вокруг как можно больше огорчений и тревоги.
По всему поведению мальчишки я сразу поняла его натуру и видела, что было бы безумием потакать ему.
Но мисс Кэтрин не разобралась: она в ужасе кинулась назад, стала на колени, и плакала, и ласкала его, и уговаривала, покуда он не утих, потому что стал задыхаться, никак не из сожаления, что огорчил ее.
– Я положу его на кушетку, – сказала я, – и пусть катается по ней, сколько ему угодно: не век же нам стоять и смотреть.
Надеюсь, вы теперь убедились, мисс Кэти, что не тот вы человек, который может его исцелить, и что причина его болезни не в нежных чувствах к вам.